Книга Бирюза кикиморы, страница 28 – Ания Сказ

— Шла бы ты, Фёкла, домой к себе. По добру, по-здорову. Последнюю радость сам у себя отнял, а ты — щи...

Феклуша попятилась, сорвав заткнутую за пояс тряпку, принялась обиженно протирать стол.

Марья смотрела на эту сцену, чувствуя новую трещину в каменном сердце. Боль отца была осязаемой, она заполняла каждый угол избы, клонила огонёк лампады, звенела в пустой нетронутой посуде на столе.

Невыносимо!

Марья вновь крутанула кольцо Лютояра, вглядываясь в мельтешение образов и возможных путей.

Отца она давно простила. Он как никто другой желал ей счастья с надёжным человеком. Но о нём теперь есть кому позаботиться. Первая боль стихнет, и он научится жить сызнова, лелея в душе светлую грусть. Так было с мамой, так будет и сейчас.

Дядька Степан — совсем другое дело. И Марье захотелось хоть одним глазком поглядеть на ту жизнь, которая могла быть у неё.

Мир снова смазался в цветную полосу, и вот уже прохладная вода в умывальной кадке в избе Степана приняла её в свои объятия.

Всё здесь изменилось. Вместо свадебного убранства — чистый пустой стол и тёплая печь, испускающая уютный запах свежего хлеба.

В избе было тихо. За столом сидел Степан, скрупулёзно отсчитывая ассигнации из пачки. Он раздобрел, заматерел, но не утратил своей добродушности. А рядом хлопотала Агафья. Та самая, что когда-то помогла ей бежать, а затем предала, рассказав отцу Марьи о секретном месте встречи.

Она схватила кадку и щедро плеснула воды в ушат, смешав её с тёплой. Затем подошла к болтавшейся люльке и бережно вытащила оттуда розовощёкого младенца. Он радостно гулил и хватал мать за косу. Стянув рубашонку, Агафья опустила дитя в ушат, прямо к Марье.

Вопреки ожиданиям, младенец не расплакался, а, наоборот, обрадовался и потянул ручонки к отражению Марьи.

Молочный запах детского тепла и чистоты заставил её призрачное тело содрогнуться от фантомной боли утраты по несбывшемуся. А ведь она сама могла бы родить похожего малыша, купать его, готовить хлеб по четвергам. Но слепая преданность и любовь отняли всё.

— Ты чего, Егорушка? — К заливавшемуся смехом сыну подошла Агафья. Она явно не видела Марью и не понимала причин веселья ребёнка.

Марья скорчила мальчишке рожицу, и тот засмеялся ещё заливистее, пытаясь поймать призрака за руку сквозь зеркало воды.

Картина была более чем умилительная.

— Живите, — беззвучно прошептала Марья, глядя на безмятежное улыбающееся личико.

Ни одно проклятие не коснётся этого дитя. Она подняла руку, сама коснувшись крошечных пальцев, и бледное, едва заметное сияние окутало малыша, став невидимым оберегом от всех бед.

— Я не могу стать тебе крёстной матерью, но сила моей боли перерастёт в оберег и всегда будет хранить.

Слёзы, которых она не могла пролить, жгли глаза. Свою милость и прощение, она дарила не отцу, не Агафье или Степану и уж тем более не Макару, а этой новой, невинной жизни.

Порыв ветра качнул занавеску, и Марья, почувствовала, что кольцо на пальце понемногу остывает, время, отпущенное ей здесь, истекало.

Гневиться и мстить расхотелось. Кому нужна месть, которая лишь умножает горе? Ни один из них не был причастен к трагедии на болотах.

Если кто и должен ответить за свои поступки, так он тут, недалече.

Очередной поворот перстня привёл Марью в колодец у дома кузнеца.