Книга Бирюза кикиморы, страница 9 – Ания Сказ

Ночь уже перевалила за половину небо потихоньку бледнело, уступая место рассвету. От безысходности Марья поднялась обошла прогалину кругом прислушиваясь: не хрустнет ли ветка под сапогом, не замаячит ли среди ветвей знакомая широкоплечая фигура.

Вдали действительно кто-то спешил к ней продираясь сквозь заросли бурьяна. Марья устало прищурилась, обрадованно побежала навстречу.

Крепкие руки взяли её в кольцо пылко прижимая к себе.

От ужаса Марья закричала, то был бы не Макар, а её наречённый жених.

Ткань платья затрещала, не позволяя девушке скрыться в чаще. Марья без разбору била и колотила кулаками в грудь близкого человека, в одночасье ставшего ненавистным. Постепенно силы оставили её, и девушка повисла в руках Степана, словно куль с мукой.

Веди домой беглянку после с ней поговорим! — прозвучал суровый голос отца.

Мужчина споро поднял обомлевшую от страха и отчаянья Марью на руки и зашагал в деревню.

— Прости меня дружочек мой, но так лучше, о тебе же беспокоилась! — Вслед за ними бежала растрёпанная Агафья, на ходу размазывая слёзы по впалым щекам.

Марья безучастно глядела, как новый день озаряет землю. Как проявляются краски и становятся видимыми каждая крохотная травинка и камушек на дороге.

Уже звонили к заутрене и под мерные звуки благовеста, Марья чувствовала, как капля за каплей утекает из неё прежняя счастливая жизнь.

Для остальных выльцев этот звон был призывом к молитве, но для неё стал роковым отсчётом вечности в личном аду.

В тот день, на который была назначена свадьба, дом Марьи ожил рано ранехонько. До свету истопили печь, вычистили избу.

Добрая соседка Феклуша напекла две сотни пирогов с пшеном да яйцами и калачей. Изжарила молодого барашка, лично зарезанного Василием Федотовичем ещё с вечера. Вместе со студнем в голбец выставили по семь вёдер вина и подслащенной водки.

Всё это должно было отправиться следом за свадебным поездом в дом жениха, где тоже с позаранок готовили княжий стол.

Ближе к полудню явились девчата. Принялись обряжать невесту, напевая жалостливые песни. Агафья молча роняла слёзы на расплетённую девичью косу, стараясь не встречаться с Марьей глазами.

Василий Федотович, сам не свой, сидел за столом в горнице, ерошил остатки волос на голове, хмуро почёсывал бороду. Его тягостный остекленелый взгляд прилип к выскобленному полу.

Вроде идёт всё по задуманному. Как он того и хотел, а радости в сердце — ни на грош. Хоть волком вой, — думал он.

Тяжело поднявшись, встал перед иконками, ещё им с покойной супружницей, родичами, на венчание завещанными. Перекрестился.

— Тяжко мне, Катенька. Ушла ты без времени, и некому тревогу доверить. Выросла дочка, вся в тебя — красавица. Как на могиле обещался, всё сделал: свадьбу Марьюшке справил, жениха доброго добыл, а нет покою, радости нет. Неужто родную кровь на мытарства обрекаю? В пору бросить всё, да перед людьми совестно. Коль слышишь меня, пошли хоть весточку, укажи, как быть? Измаялся весь.

Потемневшие лики сурово взирали на несчастного отца, не давая ответа.

Шторка, ведущая в девичью светёлку, шумно отодвинулась в сторону. На пороге, в окружении подруг показалась Марья.

Увидел Василий Федотович дочь и красные пятна хороводом пошли перед глазами.