Книга Муж стирал мне память. Жена орка по договору, страница 117 – Лилия Тимолаева

Когда-то я выводила рядом с его фамилией свою и училась новой подписи, потому что мне нравилось видеть нас одним именем. Теперь несколько строк возвращали мне Кервен окончательно.

Я закрыла папку.

— Спасибо.

— Не за что.

— Есть.

— За прекращение брака не благодарят.

— Я благодарю не за прекращение. За то, что подписал до того, как узнал мой окончательный выбор.

Леонард посмотрел на меня.

— Я обещал.

— Ты много чего обещал.

— Знаю.

— Но это обещание выполнил.

Он отвернулся.

Я поняла, что именно сейчас могла бы сделать шаг к нему. Обнять, как раньше. Коснуться плеча. Дать хотя бы ту малую часть близости, которую он, возможно, заслуживал честностью последних дней.

Не сделала.

Жалость была плохим основанием для прикосновения.

Леонард и сам это знал. Он остался у окна.

— Я хочу спросить тебя кое о чём, — сказала я.

— Спрашивай.

— Вчера на набережной ты признался, что перестал возвращать меня к первому решению задолго до шестой попытки. Ты уже понимал: если я сохраню память, уйду.

— Да.

— Ты говорил, что боялся меня потерять.

— Да.

— Но это не всё.

Леонард застыл.

Я увидела по его лицу, что попала в то место, которое он обходил всё это время.

— Что ещё? — спросила я.

Он вернулся к креслу, но садиться не стал.

— Почему ты решила, что есть что-то ещё?

— Потому что теперь я помню первый случай. Там ты испугался, что старое воспоминание разрушит меня. Это было правдой. Потом я стала искать, спорить, отдаляться. Ты говорил, что боялся снова увидеть меня такой, какой я была после плена. Это тоже было правдой. Но к моменту, когда я собирала вещи шесть раз, речь уже шла не о плене. Ты сам признал.

— Да.

— Тогда скажи полностью. Чего ты боялся?

Леонард долго смотрел на меня. Привычка подбирать точные формулировки никуда не исчезла, но теперь я уже различала момент, когда он пользовался ею ради ясности, и момент, когда прятался внутри красивых слов.

— Я говорил себе, что боюсь твоего состояния, — произнёс он наконец. — Потом перестал в это верить.

Я ждала.

— Когда ты начала вспоминать первый раз, ты злилась на меня за сам факт, что я скрывал зеркало. После моего вмешательства без согласия стала смотреть иначе. Я это видел. Не сразу понял, что изменилось, но видел.

— И?

Он сжал пальцы на спинке кресла.

— Каждый следующий раз возвращалось больше. Ты находила старые записи, людей, с которыми разговаривала, несоответствия. Начала понимать, что проблема уже не в зеркале. Проблема во мне.

Его голос стал хриплее.

— И тогда я стал бояться другого. Что однажды ты вспомнишь достаточно. Не один разговор, не одну ложь, не поездку в старый дом. Всё вместе. Посмотришь на меня, сложишь эти куски и поймёшь, кем я стал рядом с тобой.

Он поднял глаза.

— Я боялся дня, когда ты перестанешь меня любить.

Вот оно.

Без заботы.

Без спасения.

Без попытки сделать свой страх благороднее.

Я прислонилась ладонью к столу.

— Поэтому отнимал следующие воспоминания.

— Да.

— Чтобы я продолжала любить.

— Чтобы утром ты смотрела на меня так, как раньше.

У меня сжалось горло.

Леонард говорил дальше, и каждое слово ложилось на то, что я уже знала.

— После некоторых ссор ты становилась чужой на несколько дней. Не потому, что переставала быть собой. Теперь я это понимаю. Ты была собой как никогда. Ты смотрела на меня и больше не пыталась оправдать. А потом я открывал зеркало, убирал разговор, и утром ты спрашивала, почему я такой мрачный. Садилась напротив за завтраком. Рассказывала о работе. Иногда сама прикасалась ко мне.