Книга Она забыла, кто такая, страница 95 – Ева Гуревич

Лифт остановился, но двери не открылись.

Вместо этого перед ней оказалась комната. Анна не сразу это поняла. Сначала просто исчезли стены лифта, исчез свет, и вместо них появилось пространство, в котором было слишком много деталей. Зеркало, стол с рассыпанной пудрой. Ткань, перекинутая через спинку стула. И запах духов, смешанный с гарью.

Анна стояла посреди гримёрки и не двигалась. Где-то за стеной кричали. Шаги, голоса, суета, но здесь, внутри, было почти тихо. Она медленно повернула голову и увидела на столе бокал. Красное вино.

Она протянула руку к бокалу, но не успела коснуться. Прямо за ее спиной она услышала голоса. Женский и мужской крики и мольбы, слившиеся в единый глухой отзвук. Она повернулась и поняла, что в комнате она не одна. И эти люди были здесь задолго до ее появления. Не меньше, чем лет за сто.

1904 год

Николай вышел из дома, так и не поняв до конца, что именно только что услышал.

Слова барина еще звучали в голове, но как будто не складывались в смысл.

Не дай ей выпить это вино

Скажи ей, чтобы не выходила на сцену.

Пусть бежит, прячется, я сам ее найду.

Он спустился с крыльца, машинально поправил воротник и направился к извозчикам, стоявшим вдоль улицы. В доме начинался прием, в окна уже тянуло светом и музыкой, у ворот суетились лакеи, встречая гостей. Полковник не мог отлучиться ни на минуту, да и барину уходить было не положено. Все выглядело так, будто ничего не происходит. Николай назвал адрес театра и сел в пролетку.

Лошади тронулись, колеса мягко зашуршали по мостовой. Вечер был сырой, с низким небом, и город будто притих перед дождем. Прохожие шли, подняв воротники, у фонарей собирались редкие группы, и всё это было слишком обычным для того, что он только что услышал.

Сначала Николай слышал, как отец и сын спланировали жестокое убийство Екатерины. Затем полковник хладнокровно отправил своей жертве цветы и вино. Потом сын вдруг решил спасти ее. Николай невольно становился свидетелем того, как вершилось страшное преступление. Не просто свидетелем — соучастником. Старший Вяземский хотел его руками совершить зло, а младший — остановить. И никто из них даже не удосужился покинуть поместья, пока вершится чужая судьба.

Он отвернулся к улице. Как это у них просто это делается, подумал он. Будто речь не о живом человеке, не о молодой невинной женщине, не о невесте, а о какой-то вещи.

Ему вдруг стало не по себе от того, как легко Алексей Михайлович произнес это: скажешь, чтобы ушла. Словно достаточно передать слова — и всё исправится.

А если не исправится? Если она не поверит? Или поверит — и всё равно останется? А если он не захотел бы ничего передавать?

Николай сжал губы. Он представил, как войдет к ней, скажет, что барин велел бежать, и как она посмотрит на него — сначала с недоверием, потом с ужасом, а потом… с благодарностью. Не ему, конечно. Тому, кто за этим стоит.

Спас. Как благородно. Николай отвел взгляд, будто его самого уличили в чем-то постыдном.

А дальше что?

Он ведь всё равно не женится на ней. Отец уже сказал своё слово. Даже если следствие ничего не доказало, это ничего не меняет. Имя остается именем, и его так просто не бросают. Значит, спасет — и оставит.

И она будет жить с этим. С тем, что её сначала решили убрать, а потом пожалели. С тем, что человек, которого она любит, способен на такое.