Книга Бедная родственница, страница 109 – Лина Хост

— Эдвин, — начал он, и в голосе его послышалась обида, — меня, кажется, неправильно поняли.

Эдвин посмотрел на него, не мигая. Потом произнёс очень тихо, очень вежливо, с той особенной вежливостью, которая у него всегда означала, что разговор окончен:

— Я распоряжусь, чтобы вашу карету подали.

— Но послушайте…

— Карету подадут через четверть часа, — повторил Эдвин, уже отворачиваясь. — Доброй ночи, Фицуильям.

И пошёл к дому, не оглядываясь, чувствуя спиной чужой взгляд и не находя в себе ни сил, ни желания что-либо объяснять.

Остаток вечера прошёл ужасно.

Эдвин вернулся в залу, где ещё играла музыка и ещё смеялись гости, и попытался вести себя как обычно — улыбаться, кивать, благодарить за поздравления. Но всё это давалось ему с таким трудом, словно он двигался под водой, и каждый жест, каждое слово требовали усилия, на которое у него уже не оставалось сил.

Он не понимал, что произошло. Вернее — понимал слишком хорошо и одновременно не понимал ничего. Элизабет была в беседке с Фицуильямом. Ночью. Одна. Тайно. Неужели она предпочла этого вдовца — немолодого, скучного, с его оценивающим взглядом и манерой говорить о женщинах так, будто они — породистые кобылы на выставке? Неужели она сама пришла к нему? Неужели…

Но её глаза. Её испуганные глаза.

Эдвин тряхнул головой, отгоняя мысль. Он не знал, чему верить — тому, что видел, или тому, что чувствовал.

Он пытался не допустить слухов. Отвлекал внимание, переводил разговоры, следил, чтобы никто из слуг не болтал лишнего. Но это было всё равно что удерживать воду ладонями — она просачивалась сквозь пальцы, утекала, растекалась по всем углам. К концу вечера, когда последние гости допивали бренди в курительной, Эдвин уже видел по их лицам: все знали. Элизабет Макгрегор тайно встречалась с вдовцом в саду. На дне рождения собственного дядюшки. Какой скандал. Какая неосторожность. Какая жалость — такая милая девушка.

Он прощался с гостями рассеянно, пожимая руки и не запоминая лиц. Арчибальд уехал последним. Его карета уже стояла у крыльца, лошади нетерпеливо переступали копытами по гравию, и кучер, кутаясь в плащ, поглядывал на небо, где собирались тяжёлые тучи. Арчибальд задержался на пороге, натягивая перчатки, и, обернувшись к Эдвину, произнёс негромко, с той же ленивой усмешкой:

— Если надумаешь — напиши. Сторгуемся.

Эдвин кивнул. Просто кивнул, по инерции, не вкладывая в этот жест ничего, кроме желания, чтобы все наконец уехали и оставили его в покое.

Дверь закрылась. Карета тронулась. Стук копыт по подъездной аллее становился всё тише, пока не растворился в ночи окончательно.

Эдвин поднялся к себе.

Камердинер предложил помочь раздеться — Эдвин отослал его одним движением руки. Снял сюртук сам, бросил на спинку кресла, не заботясь о складках. Развязал шейный платок, стянул его медленно, как будто даже это простое действие требовало усилий. Сел в кресло у камина и замер.

Огонь в камине догорал. Угли тлели красным, иногда вспыхивая и снова угасая, и по стенам кабинета ползли длинные тени. На столике рядом стоял нетронутый бокал виски — кто-то из слуг позаботился, — но Эдвин не притронулся к нему. Просто сидел, глядя в огонь, и думал.

Вернее пытался не думать. И не мог.

Её лицо. Её испуганные глаза. Её сбившаяся шаль. И Фицуильям рядом — самодовольный, уверенный в своём праве.