Книга Бедная родственница, страница 15 – Лина Хост

— Будьте добры, — сказал лорд Эдвин, не повышая голоса, не отрывая глаз от разорванного письма, и именно это спокойствие, это невозможное, выдрессированное поколениями самообладание пугало сильнее любого крика, — будьте добры удалиться из моего кабинета.

Я присела в книксене, чувствуя, как горят щёки, как дрожат колени, как проклятые рыжие пряди снова лезут в глаза, развернулась и вышла, тихо притворив за собой тяжёлую дубовую дверь.

Всё. Хватит. Больше ни шагу в его сторону, ни слова, ни взгляда. Держаться на расстоянии. Быть тихой. Быть незаметной. Быть Лиззи — покладистой, молчаливой, удобной Лиззи, которой мне полагалось быть. Не приближаться к нему. Не заговаривать. Не лезть. Не дерзить.

Три месяца в чужом теле, в чужом веке — а моя собственная проклятая, саратовская, прямолинейная натура, так и лезла из Лиззи Макгрегор, как тесто из кадушки.

Больше — нет. От греха подальше.

С этой мыслью я добрела до комнаты, разделась, легла и уснула мгновенно, как убитая. То ли потому, что устала до полного изнеможения, то ли потому, что стыд, если его достаточно много, действует не хуже снотворного.

Утром матушке стало плохо: она проснулась бледная, с серым землистым лицом, тяжело дыша, жалуясь на сердце, на голову, на ноги.

Конопатая служанка, явившаяся с утренним чаем, охнула, всплеснула руками и побежала за нюхательными солями.

Я сидела рядом с матушкиной кроватью, держала её за мягкую руку, подносила к носу пузырёк с солями и испытывала — к стыду своему, к подлому, гадкому, непростительному стыду — облегчение. Потому что если матушка больна, значит, мы не спустимся к завтраку. Значит, не придётся сидеть за тем столом, напротив того человека и делать вид, будто ничего не случилось.

Облегчение, разумеется, продлилось недолго. К полудню матушка задремала, а я осталась сидеть в тишине, в большой светлой комнате с тремя огромными окна в сад, и тишина эта постепенно стала давить.

Не так чтобы слишком много развлечений было у женщин девятнадцатого века, особенно у таких, как Лиззи: незамужних, бедных, гостящих в чужом доме на птичьих правах. Замужняя дама могла хотя бы выехать с визитом, принять гостей, распорядиться по хозяйству, написать десяток писем и почувствовать себя при деле. А незамужней девушке двадцати лет полагалось сидеть, вышивать крестиком и ждать. Ждать, пока жизнь случится сама, потому что инициатива у девушки девятнадцатого века была средством крайним и не рекомендованным.

Попыталась вышивать — уколола палец трижды и бросила. Попыталась читать, но единственная книга в комнате оказалась сборником проповедей, от которого хотелось выть. Посидела ещё. Послушала, как матушка похрапывает. Посмотрела в окно. Посмотрела на потолок. Посмотрела в зеркало на своё веснушчатое рыжее скучающее лицо.

Наконец, не выдержав, я нашла повод сбежать: сказала проснувшейся матушке, что схожу на кухню попросить для неё бульон и вышла, испытывая облегчение от того, что дверь за спиной закрылась.

Когда я вернулась с подносом, на котором стояла чашка бульона и лежал ломоть свежего хлеба, матушкина кровать была пуста. Одеяло откинуто, подушка примята, корзинка с вязанием исчезла.

Неугомонная, подумала я, ставя поднос на столик. Час назад лежала при смерти, хваталась за сердце, а теперь, видимо, ожила, подхватила спицы и отправилась либо в сад, либо к дядюшке, либо, зная её, и туда и туда одновременно.