Книга Бедная родственница, страница 2 – Лина Хост

У нас про таких говорят: простушка. Хорошее слово. Точное.

Но мать смотрела на меня и видела красавицу, и спорить с этим было невозможно и не нужно.

Мы прошли несколько шагов по подъездной аллее, усыпанной мелким белым гравием, и я остановилась.

Имение лорда Уинтерботтома открылось сразу, целиком, словно кто-то одним движением поднял театральный занавес. Перед нами поднялся трёхэтажный дом из светлого песчаника; портик держали четыре колонны, каждая толщиной с добрый ствол, а широкая лестница веером спускалась к подъездному кругу. В центре круга бил настоящий фонтан: каменный мальчик держал рог изобилия, и из него лилась вода, сверкая на солнце.

За фонтаном, за низкой каменной оградой, тянулся розовый сад, и оттуда плыл густой, тяжёлый, почти съедобный запах летних роз. Сотни ухоженных кустов вились по аркам, белели, розовели, алели на солнце, а в глубине сада, за поворотом дорожки, уже темнела беседка с кованой крышей.

Я стояла и смотрела. Матушка рядом тоже молчала. Она приезжала сюда каждое лето, давно перестала ахать, но я тихо радовалась.

Они приезжали сюда с июня по сентябрь, из года в год. Всё упиралось в деньги. В простую безыскусную экономию: три месяца можно было не кормить себя, не топить камины и не латать крышу. Три месяца они жили на чужой счёт, ели чужое мясо, пили чужое вино и грелись у чужого огня.

Дядя принимал их, разумеется. Принимал, потому что так полагалось: кровь, долг, приличия. Хотя, судя по обрывкам разговоров, в последние годы дядюшкино гостеприимство заметно поблёкло, комнаты уменьшились, а обеды поскромнели.

Ехать сюда было стыдно. Лиззи, скорее всего, не чувствовала этого так остро: для неё всё было привычным, почти естественным. А меня — женщину, привыкшую самой платить за квартиру, самой зарабатывать и ни у кого не брать ни копейки, — это мучило.

Но сейчас, глядя на фонтан, на колонны, на розовый сад, на каменного мальчика с рогом, я вдруг подумала: ну что ж. Не оскудеет.

А если честно, в имении Макгрегоров я устала есть овсянку на воде и перепелиные яйца.

Так что, пожалуй, переживу этот стыд.

— Пойдём, матушка, — сказала я, подхватив её под руку. — Нас ждут.

Мы неторопливо пошли по аллее. Гравий похрустывал под тонкими подошвами, матушка семенила рядом, привычно вцепившись в мою руку, а я смотрела по сторонам и впервые за два дня тряски чувствовала тихое удовольствие.

Розовый сад начинался справа от аллеи, за низкой кованой оградой, и тянулся, кажется, без конца. Ровные подстриженные кусты стояли рядами, вились по деревянным аркам и шпалерам и цвели так усердно, будто их об этом попросили лично.

Запах стоял такой плотный, что его, казалось, можно потрогать: сладкий, тёплый, с медовой горчинкой. Не парфюм, не освежитель воздуха из ванной, не ароматическая свечка за тысячу рублей с маркетплейса, а настоящий густой летний запах, от которого кружилась голова и хотелось дышать медленнее.

На секунду я забыла и про овсянку, и про скрипучую карету, и про то, что живу в чужом теле. Розы цвели, пчёлы гудели, тёплый ветер перебирал лепестки, и всему этому не было никакого дела ни до маркетплейса, ни до меня с моей прошлой жизнью.

— Правда ведь, чудесно? — сказала матушка, и я почувствовала, как она сжала мою руку чуть сильнее.