Книга Бедная родственница, страница 76 – Лина Хост

«Да, — подумала я с тихим, почти неприличным для леди удовлетворением, продолжая смотреть прямо перед собой, — да, дядюшка, это был прекрасный ответ, и поверьте, я сама не до конца понимаю, как у меня вышло его произнести, но раз уж вышло — наслаждайтесь».

Он молчал ещё несколько секунд — собирая, видимо, рассыпанные мысли, — а потом откашлялся.

— К тому же, — произнёс он, — я должен добавить…

И замолчал.

— Я думаю, — выдавил он наконец, и голос у него был при этом такой, какой бывает у мужчин, признающихся в чём-то крайне неудобном для собственного достоинства, — что у вас прекрасного цвета глаза.

Я медленно повернулась к нему. Он сидел очень прямо, смотрел очень прямо, и на его скулах — я готова была поклясться на любой шотландской библии — проступал едва заметный, но вполне различимый румянец.

Я посмотрела на него с тем самым выражением, с каким взрослая женщина смотрит на мужчину, который пытается её утешить после неудачного комплимента, ранее им же и нанесённого; с выражением, которое говорило, надеюсь, достаточно ясно: «Дядюшка. Не надо. Не утешайте. Мне и без вашего великодушия есть чем заняться».

Он, видимо, прочёл это выражение, но вместо того, чтобы остановиться, как сделал бы всякий разумный мужчина, поняв, что женщина не нуждается в продолжении, он, наоборот, поджал губы с упрямством человека, решившего во что бы то ни стало довести начатое до конца, и продолжил.

— И ещё, — сказал он, и в голосе у него теперь явственно слышалось не светское усилие, а уже что-то близкое к мужскому отчаянию, — у вас… красивые веснушки.

Я молча посмотрела на него с тем единственным взглядом, каким воспитанная дама может в подобной ситуации намекнуть собеседнику, что дальнейших комплиментов ей, пожалуй, уже достаточно, спасибо, не стоит, прошу вас, остановитесь, ради всего святого, остановитесь.

Он выдержал мой взгляд.

И — да помогут нам всем шотландские святые, если у Шотландии вообще есть какие-нибудь святые, — продолжил.

— И вообще, Элизабет, — сказал он, и голос его на этот раз стал совсем тихим, почти глухим, как будто слова приходилось протаскивать сквозь три слоя сукна, два слоя гордости и один очень толстый слой абсолютного нежелания их произносить, — вы мне симпатичны. Как женщина.

В эту самую секунду карета остановилась. Нет, мы не застряли в грязи; и колесо не отвалилось; и из ближайшего вереска не выскочили разбойники с криком «кошелёк или жизнь, миледи»; ничего настолько милосердного судьба нам с дядюшкой в этот момент не послала. Карета остановилась по причине гораздо более прозаической и гораздо более характерной для Шотландии: через дорогу шли коровы.

И вот мы сидели в этой остановившейся карете друг напротив друга, и я только что услышала от своего дядюшки слова, которых, по моим самым смелым прогнозам, не должна была услышать от него никогда в жизни.

Это было неловко.

Это было хуже, чем тогда, в кабинете, когда он сказал мне, что я не привлекаю его как женщина.

Что, скажите мне, говорят в таких случаях?

Что?

Я открыла рот, чтобы ответить хоть что-то. Я даже вдохнула — не слишком заметно, чтобы не выглядеть излишне драматично, — и собиралась спросить нечто совсем простое. Что-нибудь вроде: «Что это сейчас было?» Или, если позволить себе редкую дерзость: «Вы со мной разговариваете?»