Книга Бедная родственница, страница 83 – Лина Хост

В том, как она за столом у Кэмпбеллов уложила Кэролайн Драммонд одной тихой, вежливой, до неприличия точной фразой — и сделала это с такой кроткой улыбкой, что он, Эдвин, едва удержал лицо.

В том, как она выдала за обедом свою невозможную мысль про виски — не для красоты, не чтобы блеснуть, не чтобы понравиться мужчинам, а потому, что в самом деле так думала; и он, у которого зерно действительно гнило на складах, с холодной хозяйской ясностью видел: это вообще-то разумно. Даже очень разумно. Откуда у двадцатилетней девушки такое?

И в том, как она смотрела на него в карете.

Потом он подумал — и подумал уже честно, взросло, без попыток дать этой мысли более приличное имя: ну, значит, влюбился.

Слово далось тяжело. Последний раз он произносил его — про себя, не вслух; вслух он тогда так и не смог, — семь лет назад. Осенью. В ноябре. В доме, куда приезжал под любым предлогом, только чтобы застать Кэтрин у окна с пяльцами, у фортепиано или у камина, с книгой в руках.

Кэтрин умерла зимой, от лихорадки. После её смерти он замкнулся. Не нарочно. Так получилось.

И решил для себя, что новой женитьбы не будет. Никогда. Ни через год, ни через три, ни через десять. Потому что жениться на ком-то другом, не любя так же, как любил Кэтрин, означало одно: брак без любви. Сделка. Удобство. Поместье, наследник, спокойный дом, ровная жена за чайным столом — и ни одного живого слова между ним и ею, никогда.

Этого он себе позволить не мог. Он считал это предательством.

Не её памяти даже, нет. Он не из тех мужчин, которые носят траур напоказ, как медаль. Предательством — самой любви. Той, ради которой он сидел у её постели до последнего часа, держал её руку, слушал её дыхание и которую потом похоронил на маленьком кладбище за церковью, под именем, выбитым на надгробном камне. Если она была настоящей — а он знал, что была, — то заменить её ровной супружеской вежливостью значило признать задним числом, что и она была не больше чем удобство.

А этого он сделать не мог. И жил так. И, что особенно тошно было думать сейчас, лёжа под дубом, — гордился этим. Считал собственное упрямство чем-то вроде мужской чести. Снисходительно, чуть свысока выслушивал женатых приятелей, которые между третьим и четвёртым бокалом начинали рассуждать о том, что «Эдвину пора», и тонко давал понять, что им с ним рассуждать не о чем.

Они ему это и тогда говорили. Малькольм — первым. Малькольм, помнится, через год после похорон положил тяжёлую ладонь ему на плечо и сказал — без улыбки, без своей вечной шумливости, тихо, как умеют только большие громогласные мужчины в редкие свои тихие минуты:

— Эдвин. Ничего. Ещё полюбишь.

Эдвин тогда едва не вспылил. Счёл это бестактностью, пошлостью, возрастным цинизмом. Запомнил — с обидой. И вот теперь лежал под дубом и понимал, что Малькольм был прав.

Потом, где-то между двумя вздохами дуба, он задремал. Ему не снилось ничего особенного — только солнечные пятна, только шорох листвы, только чьи-то далёкие, будто из другого двора, шаги по гравию, — и ему было в этом полусне хорошо.

Проснулся он от того, что солнце, пробившись между листьями, легло ему на лицо.

Полежал, щурясь, потом сел.

Ну хорошо, сказал он себе уже деловито. Допустим. Что дальше?

А дальше надо было думать трезво, потому что кроме «влюбился» у него имелось ещё целое поместье и целое общество с его бровями, перьями, визитами, письмами и старухами, которые умеют делать больно одним наклоном головы.