Книга Бедная родственница, страница 88 – Лина Хост

Но потом я вспомнила, где именно нахожусь.

Не в своём веке, где поцелуй можно списать на настроение, дождь, вино, взаимную глупость, корпоратив, неудачный отпуск, слишком удачно подвернувшийся лифт или фразу «да мы просто поговорили». Здесь поцелуй не исчезал наутро вместе с головной болью. Здесь он оставался: на губах, в памяти, в глазах горничной, в матушкином молчании, в письмах родне и в том, как на тебя потом смотрят за чайным столом.

Здесь поцелуй — это не просто поцелуй.

Здесь это уже почти заявление. Почти обещание. Почти скандал.

И вот тут, полежав немного и перестав быть исключительно обиженной женщиной, я вдруг поняла: в этом веке не поцеловать — иногда честнее, чем поцеловать.

Потому что поцеловать меня у куста жимолости, пока никто не видит, он мог бы легко. Мужчинам вообще удивительно многое дозволяется, если потом сделать суровое лицо и сказать, что девушка сама всё неправильно поняла. Этот фокус, насколько я знала, работал не только в девятнадцатом веке. Просто в девятнадцатом к нему прилагались испорченная репутация и пожизненный взгляд тётушек поверх чашек.

А вот остановиться — это уже поступок. Неприятный. Обидный. Раздражающий до крайности. Но всё-таки поступок.

Потому что украденный поцелуй здесь — это не романтика, а удобная мужская лазейка: взял, что хотелось, убедился, что девушка не закричала, а потом ходи себе с благородной тоской на лице, пока она объясняется матушке.

А если он не поцеловал… тогда что?

Я прищурилась, уставившись в потолок, и вдруг села так резко, что кровать жалобно скрипнула.

Матушка, не поднимая головы, спросила:

— Чего ты хихикаешь, как дурочка?

— Я не хихикаю, — тут же сказала я.

И сама услышала, как это прозвучало: ровно как человек, который именно хихикал и был пойман на месте преступления с вещественным доказательством в виде собственного лица.

— Просто настроение хорошее.

Матушка фыркнула, не веря ни единому слову, но допытываться не стала. Она у меня была женщиной умной: замечала больше, чем говорила, спрашивала меньше, чем могла бы, и ситуации, в которых дочери полагается краснеть, а матери — делать вид, что она не понимает причины, создавала редко и только в крайнем случае.

А я снова откинулась на подушку и, не удержавшись, улыбнулась уже в потолок.

Если его невеста умерла до свадьбы… Если после неё он семь лет ходил с лицом человека, которому жизнь вручила траур и сказала: «Теперь носи».

Если он не женился. Если не завёл себе той самодовольной свободы, которая так быстро появляется у мужчин, уверенных, что женское сердце — вещь вроде охотничьего трофея. Если он до сих пор разговаривает так, будто каждое слово приходится выковыривать из груди маленьким серебряным ножичком.

Может быть, дело было не только в высокой нравственности. Может быть, он просто не знал, что делать дальше.

Я замерла. Потом медленно повернула голову и посмотрела на смятую веточку рядом с собой.

И тут мысль — сперва совершенно неприличная, потом всё более убедительная, а потом уже просто наглая — подняла голову и сказала мне человеческим голосом:

Полин, да он же, кажется, девственник.

Боже!!!

Господи!!!!!!

Я уставилась в потолок уже совсем иначе, чувствуя, как от этой мысли у меня сами собой поднимаются брови и горят уши.