Книга По обе стороны времени, страница 39 – Станислав Федотов

— Нехорошо получилось. Как будто мы подслушивали. Ой, как нехорошо! – виновато произнесла Варя, ни к кому, в общем-то, не обращаясь.

— А мне понравилось, – заявила Даша. – Сев, представляешь, как тебе полиция будет благодарна! С астрофоном они любое преступление расщёлкнут, как орешек.

И вдруг!..

— Это что же за машинка у тебя такая, уважаемый Сева? – «Живой» голос Якова Ивановича оказался таким громким, что все вздрогнули. – Неужто сам сделал?

— Батя, ты что тут делаешь?! – завопил Кент. – Мог бы и объявиться!

— Да погоди ты с пустяками! – видимо, отмахнулся отец. – Тут чудо научное! Слушать прошлые разговоры – такого даже мы не умеем! Как ты это сделал, парень? А?

— Я не знаю… – растерянно глядя на астрофон, произнёс Севка. – Я просто… хотел повысить чувствительность… и, наверно, переборщил.

— Ничего себе, переборщил! Настроиться на тончайшие вибрации эфира и перевести их в слышимый диапазон – это тебе не дурацкую болтовню звёзд ловить!

— А можно на нормальный язык перевести? – раздражённо спросила Даша. – Для особо одарённых.

— Да, объясните, пожалуйста, – попросил Севка.

Кент промолчал, а Варя просто кивнула.

— Объясняю. – В голосе невидимки появились интонации учителя. – Всё, что в мире – в этом или каком другом – происходит, не исчезает, а сохраняется в вибрациях эфира. И звуки, и изображения. Сохраняются они слоями. Сева подключился к самому свежему, верхнему слою. Если он придумает, как подключаться к более глубокому прошлому… к истории… Но это вряд ли возможно.

Невидимка помолчал, и этим воспользовалась Варя:

— А что такое эфир?

— Эфи-ир? – немного смущённо протянул Яков Иванович. – Ну… как тебе сказать… по-простому… это среда, в которую погружены все миры Вселенной и всё сущее в этих мирах… живое и мёртвое…

— А дедуля говорил, что мёртвого нет, – возразил Кент. – Всё – живое, только каждое живое по-своему. И камни, и деревья…

— Дедуля, конечно, прав, – согласился отец. – Но не стоит так глубоко забираться. В общем, наш вчерашний разговор в этой комнате сохранился, и машинка вашего друга его повторила. Я и спрашиваю: как ему это удалось?

— Ёшки-матрёшки, он же гений! – торжественно объявила Даша. – Он будет великим учёным!

— Он – индиго! Новое поколение гениев! – в тон ей добавила Варя.

— Да ну вас! – покраснел Севка. – Сами вы индиго!

— А зачем ты воткнул вилку в светоносный шар? – вдруг спросил Яков Иванович.

— Не знаю. Кто-то в голове сказал: «Воткни». Я и воткнул.

— А позволь, я проведу лёгонькую проверку твоей головы?

— Да пожалуйста…

— Только ты не дёргайся, сиди спокойно. Всё будет хорошо.

Сева выключил астрофон и сложил руки на столе. Волосы на его голове пошевелились, словно их сначала взъерошили, а потом пригладили. Девочки, внимательно следившие за тем, что происходит, заметили, как менялось выражение Севкиного лица. Да не только выражение – менялось и само лицо. Сначала оно было округлым и безмятежным, но с каждой секундой удлинялось и становилось суровей и суровей, как у взрослого мужчины, обременённого тяжёлыми заботами. Черты грубели и заострялись, глаза словно погрузились в глубокие ямы и потемнели. Изменились и волосы на голове: до того светлые и слегка вьющиеся, они выпрямились и порыжели, стали похожими на волосы Кента.