Книга По обе стороны времени, страница 86 – Станислав Федотов

Три дня после боёв город приходил в себя. Снова стали выходить газеты, и в первом же номере «Благолепинского утра» появилось письмо режиссёра драматического театра Феликса Чумакова, резко осуждающее внесудебные расправы. Газету большевики немедленно закрыли, редактора арестовали и расстреляли, а за Чумаковым пришли трое в чёрных кожаных тужурках, перетянутых портупеями, с маузерами в деревянных футлярах на правом боку.

Птенцы из инкубатора революции, вяло подумал Феликс Петрович.

— Гражданин Чумаков? – не поздоровавшись и не представившись, спросил один из них, высокий блондин в сером кепи с большим козырьком. Видимо, он был в группе главным, потому что остальные смотрели в лицо Чумакову и молчали.

— Да. Что вам угодно?

— Нам угодно, – осклабился блондин, – чтобы вы прошли с нами в штаб красногвардейского отряда. Кто-то из семьи ещё есть? – спросил он, заглядывая в прихожую через плечо хозяина.

Вот когда Феликс Петрович порадовался, что жена в своё время бросила его из-за нищенского жалованья и, забрав детей, уехала в Москву. До этого страшно тосковал и изобретал способы вернуть Елену, а сейчас порадовался.

— Никого нет, – твёрдо сказал он, глядя в бледно-голубые глаза блондина. Такие, говорят, бывают у прирождённых садистов, подумалось ему.

Тот почему-то смутился, отвёл взгляд и подчёркнуто вежливо попросил:

— Позвольте убедиться?

Не дожидаясь ответа, кивнул спутникам, и те прошли в квартиру, бесцеремонно отодвинув хозяина в сторону.

Чумакову было всё равно. Душевная пустота не оставляла его ни на минуту.

Обыск, разумеется, ничего не дал. Бессмысленным оказался и допрос, учинённый в штабе. Тем не менее Чумакова не отпускали, держали в заключении, снова и снова выясняя одно и то же: кто участвовал в работе Комитета, что он сам делал с декабря по март и так далее, – сплошную, по мнению Феликса Петровича, чепуху. Что он мог делать, кроме репетиций?!

А ещё уговаривали написать в газету статью, в которой признать ошибочным своё неприятие новой власти и призывать читателей поддерживать большевиков.

Чумаков отказывался, ему грозили расстрелом, однако снова уводили в камеру. «Бессмысленный спектакль», – назвал он происходящее. И так изо дня в день. Изощрённая пытка!

Его, конечно, удивляло «гуманное» отношение к собственной персоне, но и, как ни стыдно было признаваться, радовало. Всё-таки лишний день жизни, даже за решёткой, позволял на что-то надеяться. И нельзя сказать, что он молча сносил своё положение – несколько раз пытался протестовать, но всё было напрасно.

Наступила зима. Однажды на рассвете, проснувшись от холода, Чумаков услышал отдалённые раскаты грома. Сперва удивился: гроза в декабре?! Однако в следующий момент, хоть и был весьма далёк от военных реалий, тем не менее понял, что это артиллерийская канонада. А больше того – стреляют не красные, иначе с чего бы в штабе начались беготня, шум и крики: «Колчаки! Белые!» Кто такие «колчаки», Чумаков не знал, но то, что они – белые, что красные перепугались, вселяло надежду на перемены. Правда, какие именно – большой вопрос.

Судьба не стала полагаться на случай. Загремел замок, в распахнувшейся двери возник тот самый блондин с глазами садиста:

— На выход!

Чумакову связали руки, кинули на розвальни, запряжённые парой лошадей, сверху набросили огромный тулуп, накрывший его с головой, и под полозьями заскрипел, временами переходя на свист, промороженный рассыпчатый снег.