Книга Выше неба не будешь, страница 113 – Станислав Федотов

Цзинь не заметила, как пришла к своему дому. Остановилась напротив, на другой стороне улицы, чтобы полюбоваться своим жилищем, которое оставил ей Василий Вагранов. Красивый дом, в чуринском духе, с античной лепниной по фасаду, портиком над входом, прикрытым четырьмя колоннами, просторным вестибюлем, где обычно восседает пожилой консьерж. Замечательно, что Василий выкупил свою квартиру, и платить надо лишь за электричество, воду и отопление, что Цзинь вполне по силам. И вообще – жизнь прекрасна! Как там у Кун-цзы? «Хоть жизнь и не повязана бантиком, это все равно подарок». Прекрасно сказано, на все времена!

Любуясь домом и чувствуя, как улучшается настроение, Цзинь увидела сквозь стекло большого окна слева от входа, как по внутренней лестнице в вестибюль спустился крупный мужчина в чёрном пальто с бобриковым шалевым воротником и бобриковой шапке «пирожком»; правый глаз его был прикрыт чёрной повязкой, портрет дополняла окаймлявшая лицо небольшая тёмная борода. Неважно, какое у тебя лицо, – важно, что оно выражает, усмехнулась про себя Цзинь. И вдруг замерла: ей показалась знакомой чуть подпрыгивающая походка мужчины. Похожая была у Ивана. Ну, вот, довспоминалась, рассердилась она на себя, прошлое стало чудиться. А вообще, где сейчас он? За кого воюет? Наверное, за большевиков – он всегда был за справедливость. Кто против – они все здесь, в Китае.

Пока думала, мужчина вышел из дома, осмотрелся по сторонам, глянул в небеса, откуда сыпался кисейный снежок, и пошёл по улице в сторону центра.

Цзинь вошла в вестибюль – консьерж, седой мужичок в зелёной куртке с жёлтым галуном (цвета амурских казаков), читал газету, спустив очки на кончик носа.

— Петрович, – обратилась к нему Цзинь, – кто этот господин, который только что вышел из дома?

Консьерж глянул на неё поверх очков, отложил газету и встал.

— Добрый вечер, госпожа Дэ. Господин, о коем вы изволили сказать, по имени мне не знаком, однако по обличью известен. Он раз или два в месяц посещает господина Толкачёва, хозяина квартиры на втором этаже, как раз под вашей. Попервоначалу бывал в офицерском снаряжении, потом перешёл на цивильное.

— Благодарю, Петрович. Хорошей вам ночи. – Цзинь пошла к лестнице и услышала вслед:

— И вам не хворать, и вашим деткам здравствовать.

Толкачёв… Не тот ли, что на объявлении? Тогда этот господин в бобрике, возможно, Саяпин? Хотя, конечно, это совсем не обязательно. Можно спросить у этого хлыща Толкачёва, который тоже ходит не в офицерском мундире, а в цивильном. Спросить можно, но не хочется: очень уж он неприятен, ещё и ухаживать когда-то пытался.

Цзинь остановилась на площадке второго этажа, раздумывая, стоит ли всё-таки спрашивать, но сверху раздались голоса Госян и Цюшэ: «Мама! Мамочка пришла!» Оказывается, они увидели её в окно и выбежали на площадку, чтобы встретить. Домработница не могла их вернуть в квартиру. Цзинь обнимала детей и радовалась, что не стала заходить к Толкачёву: кто знает, в каком он состоянии и во что мог вылиться этот неожиданный визит.

Москва, по сравнению с Харбином, выглядела блёкло. Неубранный грязный снег на улицах, хмурые лица куда-то спешащих прохожих, слишком много красного цвета – флаги, плакаты и транспаранты с лозунгами, на их фоне здания представали более серыми, чем были на самом деле. Казалось бы, можно скиснуть от уныния, но у Цзинь настроение было прекрасное. Первый съезд коммунистических и революционных организаций Дальнего Востока открылся 21 января в Колонном зале Дома Союзов зажигательной речью председателя Коминтерна Зиновьева. Цзинь не всё поняла, ей трудно было переводить для китайской делегации, которая была едва ли не самой большой, но сидящие вокруг неё тесной группой коммунисты Чжан Готао, Лю Шаоци, Пэн Шоучжи и Цю Цюбай слушали внимательно и потом благодарили за хороший перевод. Как оказалось, перевод Цзинь слушал и представитель Сунь Ятсена Чжан Цюбай. Он ещё в поезде, по пути в Москву, подошёл к ней, представился и спросил: