Книга Выше неба не будешь, страница 46 – Станислав Федотов

— А япошки жалеют, по головке гладют, – усмехнулся Павел. – Скоко они деревень пожгли, скоко невинных душ загубили – и всё с вашей помощью!

— Лес рубят – щепки летят.

— Люди живые – не щепки! – Павел даже вцепился пальцами в край столешницы. – Бабы, дети – не щепки!

— Промежду прочим, – пыхнул Иван дымом в лицо Павлу, – щепками их кто-то из ваших, из красных, назвал.

— Ежели кто и назвал, найдём – посчитаемся.

— Ишь, разговорился: посчитаемся! Хлопнули бы тебя япошки – вот и весь твой счёт. Скажи спасибо, что на меня наткнулся. Илюшка случáем тут оказался, да и сделать ничего бы не смог. Трофимов, хорунжий, глазом не моргнув, сдал бы тебя: оченно он на красных зол, они хозяйство его порушили.

— Выходит: я тебе в ножки кланяться должон? – скривил губы Павел.

— Мы – родичи, нам друг за дружку держаться надобно, а не политикой заниматься. Земля семьёй сильна, а не партией самой расхорошей.

— Вы пытались семьёй отсидеться подальше от политики, а она к вам нагрянула – и чё от семьи осталось? А партия семьи в один кулак собирает и этим кулаком ворога бьёт.

Пока Иван с Павлом зубатились – Илья сидел помалкивал. Случáем он тут оказался, али нет, его дело – Пашку отцель вывезти в целости и сохранности. Катя просила, говорила, что приснилось: Павел в опасности. Прям ясновидящая! Правда, где его искать, не сказала. Ладно, всё так совпало, да и Ваня молодец: не спасовал перед японцем.

А ещё Илья размышлял – сказать или не сказать Павлу, что япошки Еленку его таскали в контрразведку. Допрашивали, где муж скрывается. Грозились расстрелять. Только она ведь, Еленка, не из пугливых. «А чем, говорит, вам муж мой не потрафил?» – «Красный он, говорят, значит, партизанит». – «Как он может быть красным, – Еленка говорит, – ежели нашу родню красные поубивали: и деда моего, и тятю с маманей, тоись у мужа моего тестя с тёщей любимой?» – «А где же он тогда, спрашивают, куда скрылся?» Еленка в слёзы: «Сама не знаю. Можа, тоже убили, те же партизаны». Плюнули япошки и отпустили.

Нет, не скажу, решил Илья, увидятся, сама скажет. А промолчит – их дело.

«Напрасно мы сюда вернулись. Из огня да попали в полымя». Так думал Александр Иванович Матюшенский, широко вышагивая по улице Большой любимого города Благовещенска – он возвращался домой после очередного допроса в белой контрразведке.

А почему вернулись? Но это – второй вопрос, первый: почему уехали сразу после Октябрьского переворота 1917 года? В своё время, много хаживая по просторам России с целью познания её глубинной жизни и пропагандируя по пути революционные идеи (за что власти неоднократно арестовывали и сажали то в «холодную», то в тюрьму), Александр Иванович влюбился в юг России и время от времени мечтал поселиться однажды где-нибудь на Северном Кавказе. Чтобы домик был в саду, полном фруктовых деревьев, а за окном свисали бы виноградные гроздья; чтобы пчёлы залетали в распахнутые окна, а он, известный журналист Александр Матюшенский, сидел бы за столом у окна и писал очерки российской жизни для столичных газет. А может быть, настоящие романы, не хуже Максима Горького. Он был уверен: его таланта хватит, чтобы прославиться на всю Россию.

Но мечты мечтами, а при всей революционности поступков, склонности бунтовать против власти, Александр Иванович в глубине души был весьма законопослушным гражданином. Когда в своей газете «Благовещенское утро» он помещал острые критические заметки и очерки, за которые власти накладывали неподъёмные штрафы, то вместо уплаты владелец газеты добровольно садился в тюрьму. Об этом знал весь город. Причём забавно: из-за своего высокого роста, для которого не годился размер тюремной кровати, Александр Иванович брал на отсидку складную кровать. И когда благовещенцы видели Матюшенского, едущего на извозчике с раскладушкой, уверенно говорили: «Опять Седой в тюрьму поехал».