Книга Выше неба не будешь, страница 47 – Станислав Федотов

«Седой» – один из газетных псевдонимов журналиста, но он и в самом деле был совершенно седым. А поседел за одну ночь, после расстрела 9 января 1905 года шествия рабочих к царю с петицией, которую он написал по просьбе Георгия Гапона. Самое ужасное: когда сочинял петицию, был уверен, что всё плохо кончится, но даже радовался этому, считая, что в результате поднимется революционная волна, которая сметёт самодержавие. Однако, увидев, как гибнут женщины, дети, старики, испытал потрясение, от которого не смог освободиться в продолжение многих лет.

После Октябрьского переворота, увидев, что назревает кровавая схватка за власть между советами крестьянских и солдатских депутатов с одной стороны и областным земством с другой, ему стало страшно и отчаянно захотелось исполнить тайную мечту о домике в саду. Деньги были – накопились за время, когда его газета «Благовещенское утро» шла нарасхват из-за печатавшихся в ней авантюрных романов «Амурские волки», «Взаимный банк», «Фальшивые сторублёвки» и критики властей, – поэтому проблем с переездом не предвиделось, и Александр Иванович с гражданской женой Ниной Васильевной Бурдиной и дочерью Ириной уехал во Владикавказ.

И попал с семьёй, как кур в ощип: на Кубани разгорелась гражданская война. О тихом домике можно было забыть. Благовещенск вспомнился как в бурном море спокойная гавань. Семья ринулась обратно через Среднюю Азию и Сибирь, уже охваченные мятежами и беспощадными схватками красных и белых. В Благовещенск они прибыли в конце августа, и тут Александр Иванович испытал новое потрясение: он узнал о гибели семьи Фёдора Чудакова. Сначала из журнала «Чайка», на двух первых страницах пятого номера которого издатель Михаил Катаев поместил свою печальную статью «Как умерли Чудаковы». В ней были потрясающие факты из тех событий в Благовещенске, которые не смогли пережить Фёдор Иванович и его жена Варвара Ипполитовна: «В самый разгар уличной бойни Фёдор Иванович сидел в своей квартире со своей великой душевной скорбью – пыткой. Домовладелица и другие знакомые приносили жуткие вести о гибели друзей Ф. И., об убийствах безоружных граждан в их квартирах, грабежах и всяческих насилиях и издевательствах, о валяющихся на улицах раздетых донага трупах „буржуев“, о залитых кровью стенах и тротуарах…»^[17] Потом брат Фёдора Дмитрий показал его предсмертное письмо. Чувствуя, как на глазах закипают слёзы, читал Александр Иванович простые и пронзительные строки: «…Умираем радостно. Впереди видим много лет скорби и муки. Подличать и приспособляться не желаем… Думаю, что прожил свою жизнь честно, сделал для народа всё, что был в силах, и теперь, видя, что народ идёт по ложному пути, ухожу от жизни. Думаю, что и это честно»^[18].

Да, он жил честно, и жена была ему под стать (как и моя Нина Васильевна, мелькнуло на краю мысли), они дышали идеалами революции, но столкнулись с ней лицом к лицу и увидели, как оно ужасно, и не смогли пережить увиденное. Они решили, что ад самоубийства – ничто перед адом революции. Это их право, но ребёнка зачем было убивать?! Какое имел право лишать его жизни?! Матюшенский вспомнил китайскую поговорку «Как ни поднимайся вверх, выше неба не будешь», а Чудаков, выходит, возомнил себя Богом, решающим, кому жить, а кому умереть?! Но как он мог послать пулю в собственное дитя?! В нём вспыхнула злоба, даже ненависть к Фёдору, однако она быстро сменилось острой жалостью: в каком же отчаянии был человек, если решился на такое чудовищное злодеяние!