Книга Выше неба не будешь, страница 93 – Станислав Федотов

— Японцы нас бросили. Я улетаю на аэроплане. Одно место свободно. Ты можешь пригодиться. Так что полетишь со мной.

Такого поворота Сяосун никак не ожидал. Конечно, соблазнительно одним махом оказаться за границей – пусть даже на базе в Трёхречье, а Семёнов, конечно, полетит туда, – сбежать и наконец-то повидаться с Фэнсянь и детьми, по которым, если честно сказать, он сильно соскучился. Однако, с одной стороны, можно тут же получить пулю, а с другой – это не совпадало с его замыслами подняться в России повыше, чтобы потом занять своё место в будущем народном Китае. В том, что Китай скоро будет народным, он нисколько не сомневался. Об этом ему много лет назад поведал настоятель Шаолиньского монастыря; он же открыл глаза юного послушника на его собственный будущий путь.

«Ты поднимешься высоко, если преодолеешь все трудности и не изменишь себе, – сказал настоятель. – Иначе – погибнешь. Смертельных случаев будет много, хотя выбор найдётся всегда». Вот и появился один из этих случаев. Погибнуть от руки атамана – легче лёгкого, отказаться и остаться живым – задача посложнее, однако попробовать стоило.

— Когда будешь искать своё счастье, не забирай его у других, – сказал Сяосун. – Так говорил Великий Учитель.

Атаман сдвинул кустистые брови:

— Ты хочешь остаться?

— Я дал слово женщине, а я всегда выполняю свои обещания. Вы же казак и знаете цену слову.

Атаман недовольно крякнул и широкими шагами заходил по комнате, что-то бормоча себе под нос. Сяосун поворачивал голову вслед за ним, стараясь не упустить малейшего изменения его настроения. Он отлично понимал, что сейчас происходит в душе этого сильного, умного и в то же время неизмеримо жестокого человека. От него недавно ушёл, вернее сбежал, самый, казалось, надёжный сподвижник, командующий конно-азиатской дивизией генерал-лейтенант барон фон Унгерн-Штернберг, такой же умный и такой же, если не более, жестокий человек. Он вздумал возродить Великую Монголию Чингисхана. Сяосун, конечно, не шёл ни в какое сравнение с генералом, но желание его, в понимании Семёнова, было сродни поступку барона. Лишь одна деталь могла сработать в его пользу – это обращение к чести казака, которой Семёнов по-своему дорожил.

Наконец Григорий Михайлович остановился и в упор взглянул на Сяосуна.

— Ладно, – сказал он. – Надо было тебя пристрелить ещё тогда, после переговоров, а теперь чего уж… – помолчал и добавил: – Но о моём отлёте – никому ни слова. Понял?!

— Разумеется, – кивнул Сяосун.

Атаман испытующе посмотрел на него, видимо, обдумывая, к чему относится его «разумеется»: то ли к вопросу «понял?», то ли к «никому ни слова». В его тёмно-карих, почти чёрных глазах вдруг появилось просительное выражение, словно зов помощи. Появилось и тут же исчезло, сменившись жёстким, угрожающим.

— Впрочем, – начал он, и рука потянулась к кобуре браунинга, висевшей на поясе. Однако закончить фразу ему не довелось: «вспарывающий кулак», то бишь чаочуй, Сяосуна выключил его сознание и отправил в угол кабинета. Сяосун осмотрел атамана – убивать не входило в его планы, – вынул из кобуры пистолет, выглянул в приёмную (там, к счастью, никого не было) и быстрым шагом, почти бегом покинул штаб. По пути заглянул к охранникам – трое за столом резались в карты, Павел пил чай. Сяосун мотнул головой, приглашая выйти. Черных отставил чай и вышел: