Книга Чудовища на Полынной улице, страница 23 – Ольга Болдырева, Анна Сешт, Татьяна Ван, и др.

— Да, вы совершенно правы, сегодня только пятнадцатый день моего служения. – Монах сложил руки перед грудью. Немного помолчав и, видимо, заметив, что я не настроен на это реагировать, он продолжил: – И я успел запомнить вас. Приходите часто, но еще ни разу не переступили порог. Почему же?

Я вздохнул, поднялся и, отряхнув шорты от грязи, испытующе посмотрел на него. Хотел было сказать, что не намерен изливать душу, но осекся. Отец бы осудил за неподобающее поведение. Мало того что передо мной монах, так еще и тот, который, кажется, искренне заинтересовался, почему я не захожу в храм. До него на меня почти не обращали внимания.

— Расскажите, в чем причина. Вдруг я смогу помочь, – настаивал монах.

— Я жуткий неудачник, – голос был твердым и лишь слегка уставшим. Я не успел до конца переварить расставание с девушкой, поэтому осознание ситуации еще не схватило меня своими цепкими и ядовитыми лапищами. Апатия, как правило, приходит не сразу. Ее нужно взрастить: поливать слезами, удобрять самобичеванием. Я же пока только посадил семечко. – Если зайду в храм, обязательно что-то пойдет не так. В детстве разбил вазу, сейчас… не знаю, вдруг статуя Будды упадет и проломит пол? Что угодно может произойти, не угадать.

— Как долго вам не везет? Всю жизнь?

Меня удивило, что тон монаха изменился. С каждой секундой он становился все более сочувствующим.

— С девяти лет. Сейчас мне шестнадцать.

— Вы кажетесь довольно смышленым для своих лет. Взгляд умный, и рассуждаете по-взрослому колко.

— Много времени провожу наедине с собой, – грустно улыбнулся я.

— Любите размышлять. – Не вопрос, факт.

— Нет другого выхода. Как показал сегодняшний день, умру я в одиночестве, обложившись книгами.

Монах смотрел на меня еще какое-то время, а потом сказал:

— Идите за мной.

Я хотел было запротестовать и предупредительно рассказать о самых отвратительных вещах, которые со мной происходили, но вместо этого слабо кивнул и двинулся следом. Уверенность монаха подкупала. Хотелось хотя бы раз ощутить нечто подобное. Не сомневаться в своих решениях – это, если подумать, не так уж и мало, как может показаться на первый взгляд.

Каждое движение отдавалось в ногах болью, словно я шагал не по шершавой плитке, а по ковру из острых и длинных гвоздей. Они будто насквозь протыкали сандалии, добирались до кожи и в конце концов до костей.

Прикусив губу, я озирался по сторонам, как вор или преступник, хотя всего лишь пытался заранее предугадать и предотвратить катастрофу. Однако в сердце все же поселилось сладостное томление. Аромат лотосов усиливался, как и головокружение. Хотелось вдыхать, чувствовать, жить.

— Не бойтесь, сейчас ничего не произойдет, – не оборачиваясь, сказал монах у лестницы, ведущей в храм. – Пока я рядом, вы в безопасности.

Его голос был спокойным, а слова – убедительными. Невозможно не поверить, но, если бы о таком диалоге мне рассказал кто-то другой, я бы покрутил пальцем у виска. «Монахи тоже люди, они не всесильны», – зазвенело в голове, но я отогнал мысль, посчитав ее слишком пустой.

Куда важнее был храм – темно-зеленый, с мелкой плиткой, напоминающей змеиную чешую. Его четырехъярусная крыша с позолотой и вовсе навевала мысли о лотосах. Она будто отчаянно стремилась ввысь – к небу и солнцу. Настоящий королевский дворец.