Книга Чудовища на Полынной улице, страница 93 – Ольга Болдырева, Анна Сешт, Татьяна Ван, и др.

— Тогда ты убьешь всех нас. Ладно бы я – я умер бы за тебя с охотой, дитя, – но ты убьешь и братьев, и невестку, и мачеху, и младенца. Твой голод нельзя утолить. Ты будешь это отрицать? Ты загрызешь нас в ночи, а потом всех наших соседей и весь род людской. Я любил мою Седну, но не то чудовище, которое заняло ее место. Скажешь нам, что тебя можно не бояться и ты не убьешь никого?

— Убью, – щурясь, спокойно ответила я. – Я теперь знаю, что ты не оставишь меня жить, но видишь – я честна с тобой. Но разве я виновата в том, кем стала, о отец? Я всего лишь хотела знать, и знания эти отравили меня, лишили покоя и сделали меня чудовищем. Что же, мне теперь умирать из-за этого?

Отец нашарил что-то в глубине лодки. Он поднял на меня глаза и сказал:

— Прощай, Седна.

Он резко замахнулся правой рукой – в ней был нож, широкий охотничий нож. И этим подлым ножом отец ударил меня по пальцам, отчаянно цеплявшимся за борт.

Он был силен, мой отец, – он перерубил их все одним-единственным ударом.

Я пошла ко дну и все смотрела, смотрела вверх, надеясь увидеть последний рассвет, прежде чем черные холодные воды поглотят меня навсегда.

Но мне не суждено было застать его.

Я видела только, как надо мною плывут десять пальцев, похожие на маленьких белых рыб. Кровь с них смыла вода.

Я смотрела наверх столько, сколько могла.

А потом я умерла.

Я была всегда. Я вечно буду. Голову мою венчает тяжелая корона из китовых костей. На шее моей – ожерелье из черепов. У меня рыбий хвост и рыбьи же глаза.

В ночи, когда моя тень поднимается на поверхность, она так велика, что затмевает звезды и луну. В такие ночи собаки скулят, а дети жмутся ближе к матерям. В такие ночи мужчины садятся у входа в ярангу и точат гарпуны, готовые дать отпор всему, что пройдет через дверь, но сами выходить не торопятся.

Меня чтут. По весне мне режут оленя и всю его кровь выпускают в океан. Когда кто-то плывет в лодке, я снизу поддерживаю его. Но иногда я вижу, что этому человеку суждено умереть, и тогда я глубоко вздыхаю. От моего дыхания образуются ветра, которые волнуют море и топят лодки. Люди умирают так, как когда-то умерла я: в агонии и отчаянии, задыхаясь в ледяной воде. Я ловлю их тела, я оплетаю их водорослями, а после силой раскрываю их глаза. Целый год они лежат на дне морском и глядят вверх, как когда-то глядела мертвая я. Через год я отпускаю их и сажаю на спину большого черного кита. Кит этот плывет через все моря и океаны и достигает земли, в которой нет снега, холода и смерти. Там пасутся бесконечные оленьи стада, что подбегают к людям по первому зову. Там мертвые находят покой.

Души погибших на земле тоже попадают ко мне, но только когда какая-либо кость станет полностью белой. Живые знают об этом и поэтому всегда отсекают у мертвецов мизинец левой руки – тот самый палец, который я отгрызла у своего отца Ангуты. Живые обдирают плоть с пальца и обнажают кость, и тогда я прихожу за телом.

Я всегда жалею людей – и живых и мертвых. Я знаю, как им трудно. Слишком занятая своим горем, я не знала этого, пока была человеком сама. Но когда я опустилась на дно, я долго смотрела на их жизнь, и горевала их бедами, и радовалась их счастьем.

Десять лет я, убитая отцом, лежала на дне, и отрубленные пальцы мои покоились на моей груди. Кровь моя вытекла, и ее заменила ледяная морская вода. Я знала все, что будет, и все, что было, но теперь это меня не терзало. В конце концов я все поняла.