Онлайн книга «Вербы Вавилона»
|
Части тела, это были части тела того, кого она только что убаюкивала. Шемхет отвернулась. Она чувствовала, как ее пронизывает дрожь, но продолжала следовать за ашипту. Он спросил: — Ты поняла что-нибудь? Но Шемхет и думать забыла о том, чтобы что-то высматривать. Она ответила: — Нет, ничего. А ты? — Нет. Вскоре они подошли к навесу, который соорудили женщины. Гашера лежала под ним, дышала часто и плотно, выгибаясь в схватках, словно одержимая. — Ты пришла, – сказала она Шемхет. – Я и забыла, как это больно. Где блуждает моя душа, когда тело крутит судорогой боли? — Там, где ей не больно, – Шемхет сказала то, что надо было сказать. Но Гашера не услышала – новая схватка, словно волна, накрыла ее. Лицо ее искажалось такими гримасами, какие раньше Шемхет сочла бы невозможными. — За что нам это, Шемхет? Почему мы так страдаем, рожая наших детей, а потом они рождаются мертвыми? – прошептала Гашера, когда схватка схлынула. Но Шемхет не знала, как ответить, и промолчала. А Гашера снова выгнулась и забыла, конечно, о своем вопросе. Ашипту сидел у ее ног и в пыли пальцами чертил защитные знаки – у него даже не было чистой соли. Шемхет знала, что есть особые заклинания для облегчения родов, но самих заклинаний не знала, и ашипту тоже, видимо, не знал. Вокруг суетились другие женщины – кто-то давал воды Гашере, кто-то утирал ее лицо от пота. Гашера уходила во тьму боли все чаще и на все большие промежутки времени. Это было похоже на смерть, на умирание: такое же время тьмы, изредка перемежающиеся светлыми периодами. Ногти Гашеры изо всех сил впивались в руки Шемхет, словно когти, и жрице казалось, что она борется со львицей. — Я больше не могу. Я хочу умереть, – говорила Гашера. – Пусть кто-то убьет меня. Я больше не могу. Убейте меня. Я больше не могу. Она все повторяла и повторяла эти слова, и чем дальше, тем больше они сливалась, и различить их уже можно было с большим трудом. Шемхет радовалась, что это не она рожает, что это не она принимает ребенка, а только держит за руку мать. Но даже спина Шемхет взмокла от пота. Потом была кровь, слизь, страшная животная бездна рождения, нечеловеческие – уже – вопли роженицы, нечеловеческие – еще – крики ребенка. Девочку обтерли, обернули, подали матери. Шемхет смотрела на новорожденную и только на нее: так предписывала Иштар. Вокруг было нехорошо, грязно, пахло соленой и железной родовой кровью, но Гашера смотрела только на ребенка. Шемхет тянуло спросить, хочет ли она теперь умереть, или это прошло, но Шемхет сдержалась. Кровь кое-как оттерли, роженицу перенесли с ребенком в другое место, жрецы Мардука вынесли им одеял на ночь. Внутрь их не пустили: Гашера своими родами истончила пространство между мирами, и она, оскверненная кровью, не могла войти внутрь храма без очистительных молитв. Во всяком случае, в первый день. Шемхет оставалась с ней. Не как жрица, но как женщина. Легли они спать, укутанные, закрытые от ветра, но все же на самой вершине зиккурата. Ребенок был очень слаб, и мать тоже была слаба. Шемхет сидела подле них, думала, закусив губу, что некому провести необходимые обряды, отогнать демонов, прибавить сил, очистить роженицу от скверны, очистить само место… Ашипту прочитал заклинания, но этого было мало, а жрицы Иштар на зиккурате не оказалось. Они, должно быть, все в храме, раз в храм мертвецы не входят. У них большой храм и еды много, и людей спрятать можно много. Хорошо, впрочем, если Бей-Аситу успела уехать… |