Книга Вербы Вавилона, страница 123 – Мария Воробьи

Он опустил руку, и они медленно пошли через пустыню.

Но короткая беседа с Араном, пусть он и не отвечал, что-то нарушила в Шемхет. Что-то, что она сдерживала так долго и так мучительно.

Она заговорила:

— Я прочитала все таблички про этот храм, что смогла найти. Я начала их читать в тот день, когда Кир Второй провозгласил себя царем Вавилона. Я начала собирать сказания в тот день. Их было так много, мне хотелось рассказать обо всем. О древних царях, что жили по двести лет и правили Вавилоном. О великом герое Гильгамеше. Даже о сотворении нашего мира… но потом я поняла, что не смогу собрать все. Не смогу записать все. И унести все в храм, где нет распада, разложения, смерти, – я не смогу. Поэтому я решила записать только то, что знала сама. Только то, что касалось одной моей маленькой жизни, такой маленькой, как песчинка среди пустыни…

Она взяла его за руку.

Как они теперь вместе смотрятся? Когда она стара, седа, согбенна, а он – и вовсе мертв?

Она взяла его за руку, но его рука осталась безвольна, и он не оплел свои пальцы вокруг ее пальцев.

Она сглотнула слезы, волной поднявшиеся откуда-то из глубин прямо к горлу, чтобы не дать им пролиться.

— Там есть и про тебя. Там очень красиво про тебя сказано. Только я не сама писала, я записывала то, что говорили поэты и сказители. Я не умею творить, Аран. Я умею только сохранять. И утешать – раньше я умела утешать плачущих. Но теперь, кажется, и это я разучилась делать. Там красиво сказано про нас. Там сказано, что ты любил меня, а я любила тебя, но боги не судили нам быть вместе.

Она сжала его руку со всей силой, на которую была способна.

— Я любила тебя. И ты никогда не услышал от меня этих слов. Может быть, услышишь теперь.

Но он шел рядом и все так же не смотрел на нее. Шемхет подняла руку и вытерла тыльной стороной ладони злую слезу.

— Ты счастливый. Ты умер рано. Ты не застал падения. Тебе не пришлось все это выносить. Что теперь останется от нас? Какие песни о нас они сложат? Те, что нас поглотят, те, что нас поработят, те, что нас победят? Они скажут, что мы были злы, жестоки и развратны. И голос их один останется в веках, и не будет никого, кто мог бы защитить самую память о нас. Но ведь мы не были такими, любимый?

И тут Аран повернул к ней лицо и сказал:

— Нет. Мы не были.

И золотое закатное солнце гладило их по головам, и храм раскинулся под их ногами, и казались они уже орнаментом или рельефом, но не жившими людьми.