Книга Вербы Вавилона, страница 34 – Мария Воробьи

— Шемхет…

Он взял ее за руки. И тогда она спросила то, чего так боялась:

— Что ты с ним сделал?

Руки Арана пали вниз, как плети, будто ее, Шемхет, ладони вдруг раскалилась добела. Глаза его стали отчаяннее, и он сказал ей жестко:

— Ты сама скажи мне, что я сделал с ним.

— Зачем, – застонала она, – за что…

Аран встал. Теперь он высился над нею, огромный, сильный, с мощной шеей, руками, натруженными в военных походах. Воин, командир.

Убийца.

— Потому что выбора не было. Потому что так, только так власть Нериглисара стала бы абсолютной. Потому что мы выбрали его себе в цари.

— Мы выбрали… – прошептала Шемхет. Голова у нее кружилась, ноги дрожали, и она порадовалась, что сидит.

— Я виновен в смерти твоего отца, – сказал он. – Я и еще сорок девять офицеров. Но забудь о тех сорока девяти, когда пятидесятый стоит перед тобой. Я не хотел убивать твоего брата – в этом я могу поклясться. Но твоему отцу я желал гибели, и я виновен в его смерти.

— Что мне в твоей клятве? – спросила Шемхет. – Почему ты виновен в смерти моего отца?

— Твой отец спал, а я открыл ворота полкам, во главе которых шел Нериглисар.

— Ты предал его. Ты клялся защищать его, но ты обманул! Ты солживил свою клятву! Ты изменил своей присяге!

Дрожь прошла. Черная, алая, дикая ярость бросилась в голову Шемхет. Она тоже вскочила и пошла прямо на Арана, страшная, гневная, одержимая.

Тот сделал несколько шагов назад и сказал:

— Он был слабый царь, Шемхет.

Она сказала резко:

— Молчи, я не хочу этого слушать!

Он отвел взгляд и начал:

— Потерпи, милая. Я был в походе и увидел… Неважно, что именно, тебе не следует такое слушать. Я знаю, ты думаешь, ты знаешь зло – тебе ли, дочери рабыни и павшего царя, не знать? Но все же я не решусь повторить то, что я видел. Я убивал, я был изранен сам, я казнил дезертиров и хорошо спал ночами – и ты мне снилась. Но однажды я увидел кое-что – там, в походе – и понял: то, что я считал ужасным прежде, было нормальным, смешным и легким. Было частью жизни, ее условием и тенью, лишь тенью бед. Один раз я это пережил, но потом увидел снова, и снова, и снова, и с тех пор я стал плохо спать ночами. Я не расскажу тебе то, что видел, – пусть твои сны терзают только твои демоны, а не мои. Но я расскажу тебе то, что я понял: а понял я, что Вавилон обречен.

— Неправда, – вырвалось у Шемхет.

Она стояла, и ярость шевелилась у нее в груди, как клубок ядовитых змей, но голос его возымел какую-то магическую силу над нею.

— Кто мог бы это выдержать? Я понял, что Вавилон падет и падет еще при нашей с тобой жизни. Я вернулся таким, как был, – внешне. Но ледяная рука ужаса держала мое горло. А твой отец принимал решения, которые вели страну к гибели. Они были так разумны, так дипломатичны и выверены, казались такими логичными из града огражденного. Но я вспоминал себя в степи и понимал, что они охвачены безумием и что он ведет Вавилон к гибели – по кратчайшей из дорог. И многие были со мной, и многие понимали это, и когда к нам пришел Нериглисар, мы увидели, что он знает то, чего мы боимся, что он удержит колесницу Вавилона над пропастью и, быть может, ее развернет. Вот почему я преступил свою клятву, и ты можешь меня ненавидеть.

Шемхет молчала. Ее трясло от злости и ужаса.

Это было не преодолеть. Это никак нельзя было преодолеть. Она нашла оправдание всему, но теперь его беспощадные слова рушили картину хрупкой лжи, которую она возвела вокруг Арана, чтобы сохранить его. Теперь оказалось, что все гораздо страшнее и глубже, чем она могла предполагать, и этому она уже не хотела и не могла найти оправдания.