Книга На червленом поле, страница 71 – Мария Воробьи

— Назвался ли он?

— Сказал только, что его зовут Луиджи, а больше ничего не сказал.

Сезар пожал плечом. Ощущение чего-то знакомого пропало. Он отпустил бывших мышей, а потом и думать забыл о произошедшем: таково было еще одно счастливое свойство его натуры.

История с совами задержала его на три дня, но провиант был рассчитан и на бо́льшие задержки. Только когда армия его достигла Пезаро, оказалось, что эти три дня сыграли шутку одновременно и хорошую, и дурную.

Город, и без того не любивший Джованни Сфорца, не желал воевать за него против хорошо выученной и оснащенной армии Сезара и взбунтовался. Джованни и преданные ему люди заперлись в крепости, но чувствовали, что если город откроет ворота Сезару, как горожане и хотели, то крепость недолго простоит и скоро будет взята. Джованни посылал отчаянные письма своим родичам, но те были или заняты, или не хотели ему помогать. Один из родичей прислал ему отряд из сотни человек. Против многотысячной армии Сезара это было ничто.

В итоге одной ночью Джованни Сфорца оставил и этот отряд, и большую часть своих верных людей и с несколькими приближенными уплыл на большой лодке прочь из города. Они вышли в море и, стараясь не терять берег из вида, поплыли на север: туда, где была Венеция, туда, где было ближе до Милана, туда, где на севере жили государи Италии, что желали поражения де Борха. Приближенные его по очереди гребли, пока был штиль, потом поставили небольшой парус – ветер был им попутным.

Джованни сидел на носу лодки и смотрел, как бьются волны о борт. Там же, на носу, он уснул, а когда проснулся, оказалось, что борода его сплошь пропиталась морской солью, которую принес ветер. Если бы он был сентиментален, то мог бы заплакать – добавить соль к соли. Но он не был: он только щурился на восходящее солнце и думал, что ловко ускользнул из острых когтей Сезара.

Сезар, в свою очередь, испытывал радость и горечь: радость от того, что Пезаро открыл ему ворота и не пришлось держать утомительную и кровавую осаду, и горечь от того, что не удалось схватить Джованни.

Но поскольку в делах войны Сезар был человеком рациональным, он скоро подавил второе чувство и встречал делегацию города спокойно, деловито, вдумчиво – как всегда распоряжался на своих землях.

Лукреция пробыла взаперти целый месяц.

Сезар, вернувшийся из похода, ходил под ее окнами, скребся иногда в дверь, но не особенно веря, что будет прощен, не веря, что она когда-либо выйдет.

Но она вышла.

Пришла ночью, сама постучалась. Сезар, когда открыл дверь, не узнал ее. На теле у нее было грубое платье, почти что власяница, лицо осунулось и похудело, а голова была покрыта платом, который носили монахини.

«Это твоя расплата», – подумал Сезар. А вслух сказал, протянул нежно и горько:

— Сестра…

Он хотел просить ее о чем-то и что-то еще сказать ей, но не знал, как это сказать, и ему оставалось только ждать, о чем она сама заговорит.

Лукреция ему сказала:

— Мне от тебя нужна прядь.

— Что? – переспросил от неожиданности он.

— Прядь твоих волос, – терпеливо, как если бы говорила с ребенком, сказала Лукреция. – Твоя. Ее я отрежу сейчас.

— Зачем?

— Тебе ли спрашивать? Удушили его по твоему приказу, удушили моего Альфонсо, моими волосами удушили.