Книга На червленом поле, страница 99 – Мария Воробьи

Александр поднял на него глаза и сказал ему:

— Хуан… Не думал я, что ты вырос таким чувствительным, ведь мы сейчас видимся в первый раз в жизни.

— Разве ты не узнаешь меня, отец? Ведь я Хуан, твой сын.

— Этого не может быть, – сказал Александр. – Мой мальчик, мой любимый сын пропал в море. Его корабль наткнулся на риф, его опрокинул шторм, его утянули в глубину морские чудовища.

— Это я, отец! – голос Хуана дрогнул. – Узнай меня, отец. Кому узнавать сына, если не отцу?

Но Александр сидел безучастным и холодным, словно потерявши к нему интерес. Тогда Хуан сказал:

— Когда мне было восемь лет, я изорвал страницы своего учебника, протестуя против той учебы, которой ты меня заставлял заниматься. Ты строго отчитал меня. Когда мне было девять лет, я украл с кухни пирог, и ты велел отдать мне все пироги с кухни. Когда мне было тринадцать лет, я подглядывал за купанием дам, среди которых была тогда Джулия Фарнезе, которую любил ты сам. За это ты велел высечь меня. Когда мне было пятнадцать лет, я в первый раз согрешил со служанкой, а ты лишь засмеялся. Это я, отец, твой беспутный, бесполезный сын.

Тогда Александр наклонил к нему голову и спросил тихо:

— Хуан? Мальчик мой, это и правда ты?

— Да, отец, это я. Это я.

Тут силы оставили его, и Хуан пал на колени. Тогда Александр наклонился и со слезами на глазах обнял Хуана.

И в эту минуту, в эту самую злополучную минуту, вошел Сезар. Отец сказал ему:

— Смотри, кто вернулся! Твой брат и мой сын.

Сезар прошел и коротко обнял вставшего брата. Лицо его было почти бесстрастным.

— Нам нужно устроить большой пир, Сезар. Пусть заколют четырех тучных желтых быков и подадут их на блюде. Пусть несут фазанов и лебедей. Мой любимый сын вернулся ко мне!

Темным огнем полыхнули глаза Сезара.

— Отец, – сказал Хуан, – мне нужно покаяться. Мне нужно исповедоваться перед тобой.

Образ золотого браслета встал перед ним, застил ему свет в глазах. Отец ответил:

— Конечно, конечно. Но сегодня пусть будет пир, завтра – пост перед причастием и покаянием. Ведь ничего не случится, если мы отложим твою исповедь. Я долго тосковал по тебе, мой Хуан.

Устроили праздник. Пели и плясали, и Хуан был самым молодым среди всех, словно он правда был своим же сыном, словно их разница с Сезаром составляла двадцать лет, а не десять месяцев.

А Сезар смотрел на седого и старого отца и думал: «Я был тебе верным сыном». Вносили лебедей, ставили сценки из Плавта, а Сезар думал: «Я был тебе псом цепным». Веселые женщины подсаживались к нему, он уголком рта им улыбался, невнимательно гладил по плечам и думал: «Я всегда выполнял твою волю, отец».

Пир близился к концу, и Хуан наконец встал. Заплетающимся языком он сказал, что должен отправиться к себе домой, и Сезар вызвался его проводить.

Вместе они вышли на улицу, влезли на оседланных коней и поехали прочь от отцовского дворца. Некоторое время они ехали молча, шагом, глядя по разные стороны дороги, но вдруг где-то за их спинами послышался какой-то перестук, методичный и надоедливый.

Сезар придержал коня и оглянулся. Позади, где-то у моста на черном муле сидел необычайно высокий человек, на лице которого была маска. Понять, куда он смотрит, было невозможно, и все же Сезару казалось, что черные провалы глаз уставились прямо на него.