Книга Моя императрица, страница 49 – Дейлор Смит, Николай Иванников

Я хотел было шагнуть за порог, но меня остановил офицер.

— Не столь быстро, камер-юнкер! Я вынужден просить вас отдать мне вашу шпагу. После известных событий никто не может войти императорские покои при оружии.

Звучало это разумно, и я без лишних слов отдал кавалергарду свою шпагу.

— Не имеете ли вы при себе пистолеты, кинжалы, ножи или любое другое оружие? — спросил офицер, хотя и сам видел, что ничего подобного я при себе не имею.

Собственно, я прекрасно понимал, что не будь я придворным, меня без лишних слов и церемоний обыскали бы с ног до головы. Имея же придворный чин, я мог просто дать слово, что не проношу оружия в покои. Но сделать я это должен был лично, в присутствии свидетелей.

— Нет, никакого иного оружия, кроме шпаги, при себе не имею, — поклялся я.

— Вы можете идти, мсье…

Я прошел в приемную комнату. Камер-фрейлина Голицына шагнула следом и плотно прикрыла за собой двери. Проходя мимо, она словно случайно коснулась своими теплыми пальцами моей ладони, и я от неожиданности замер.

При дворе случайностей не существует. Любое событие здесь подмечается, берется на заметку и затем тщательно отслеживается на предмет дальнейшего развития событий. Хочешь ты того или нет, но тебе предстоит жить среди всех этих условностей и тончайших правил. И если кто-то коснулся пальцами твоей ладони, то это вовсе не значит, что он неуклюжий увалень. Скорее всего таким образом он выказывает к тебе свой интерес. И чем выше важность этого человека при дворе, тем больше значения ты должен придавать этим знакам.

Имелся целый свод всех условностей, которые опытный придворный знал как «отче наш». Якобы случайные касания, особые улыбки, взгляды, особым образом приклеенные «мушки», выбившиеся локоны — все это имело свое значение. И в большинстве случаев тут присутствовала любовная подоплека.

К примеру, некая девица желала обратить на себя внимание молодого дворянина, который по какой-то причине не выделял ее среди множества других девиц света. Говорить об этом напрямую не принято. Постыдными считались не сами любовные признания, а тот возможный отказ в ответных чувствах, который вполне мог бы прозвучать. Это придало бы всему действу некую публичность, а при определенных обстоятельствах даже трагизм. Изобретенные же при дворе условности всю эту публичность несколько затуманивали, размывали, превращали просто в игру.

Вот и сейчас — прикосновение пальцев камер-фрейлины к моей ладони в любом другом месте и при любых других обстоятельствах выглядело бы простой случайностью. Здесь же, у самых покоев императрицы, они читались вполне определенно.

«Мсье Сумароков, — говорили они, — я не буду иметь ничего против, если вы вдруг начнете оказывать мне знаки внимания, переходящие в любовный пыл. Я ничего не могу обещать, но если вы окажетесь достаточно настойчивым, то у меня не останется иного выхода, только как сдаться на милость победителя…»

Но вряд ли камер-фрейлина Голицына представляла себе, насколько все это было некстати! И крайне неудобно…

Да, именно неудобно! Супругом камер-фрейлины был Дмитрий Михайлович Голицын, сын фельдмаршала Михаила Михайловича Голицына от второго браку. Не то чтобы он был мне другом — настоящих друзей у меня не так много, по пальцам пересчитать. Гришка Потемкин, разве что, да Петруша Вяземский, да Ванька Ботов, да Мишка Гогенфельзен… Вот и все, пожалуй. Дмитрий же Голицын был просто мне приятелем, с которым я порой проводил время за картами или за умною беседой.