Книга Память мёртвых на Весах Истины, страница 148 – Анна Сешт

— Хорошо. Зачем здесь посланник из Нубта, я понимаю – и мы ещё поговорим отдельно чуть позже. Но как в эту историю оказался вовлечён ты, меджай? Твоя служба проходила далеко отсюда.

— Мы с моими братьями по оружию охраняли гробницу твоего отца. И гробницы других Владык, – с усилием проговорил Нахт.

Вспоминать о том времени было больно, и он понимал: рана не заживёт никогда. Коротко меджай переглянулся с Сети: что говорить? Рассказывать ли о Шепсет? Поверит ли царевич?

Одними губами рыжеволосый прошептал: «Только правда».

И Нахт повёл рассказ, сухо повествуя о событиях, с которыми было сопряжено слишком много эмоций и воспоминаний.

Рамсес был хорошим слушателем и редко прерывал вопросами, в основном интересуясь положением дел в городах и селениях. Хмурился упоминаниям о голоде и забастовках, об участившихся беспорядках и вообще о бедах, которые теперь переживал народ Кемет после смерти прежнего Владыки, сдерживавшего Исфет. Известия о том, как подставили Руджека и телохранителей, глубоко опечалили царевича, и он даже не скрывал. Как и Усерхат, Рамсес знал стражей своего отца лично.

А когда Нахт рассказал ему о сожжённом гарнизоне и о падении храма Хэр-Ди, глаза царевича потемнели от гнева. Маска сдержанности пошла трещинами, обнажая ярость воина – воина, которого раз за разом пытались заставить склониться и пасть, но который находил в себе силы подниматься и сражаться.

— Ты говоришь, Хаэмуасет отдал этот приказ? Нечестивый сын гиены, – глухо прорычал Рамсес, и это было самым приличным из сказанного им.

Нахт вспомнил слова Усерхата из того давнего подслушанного разговора: «Или на это просто… выгодно было закрыть глаза? Как когда Херуэф, твой ближайший союзник, наводил смуту в войске, подрывая доверие к старшему царевичу Рамсесу…»

— Хаэмуасет предал тебя, как и Херуэф, да? – тихо спросил меджай.

Рамсес мрачно посмотрел на него, и его взгляд отвечал красноречивее любых слов.

— В нашем войске раскол, меджай. Я собрал вокруг себя тех, кому доверял мой отец. Отыскал их, дал понять, что надежда есть. Что мы продолжаем сражаться и защищать. Многих из этих людей предпочли сместить – кого отправили в почётную отставку, кого объявили недостойными их положения.

Нахт вспомнил слова Таа.

«– Тебя нарекли предателем?

– Нет. Всё же чуть милосерднее, хоть и унизительно…»

— А они, в свой черёд, привели тех, кто служил под их началом и доверял им, – продолжал Рамсес. – Теперь многие ключевые посты в войсках Обеих Земель занимают люди, которые либо ничего не смыслят в войне, либо воюют совсем не на той стороне. Обвинить меня в пособничестве нашим врагам было нелегко, но это удалось. И вдохновившись успехом, то же сделали с другими.

Нахт видел происходящее как солдат и житель Обеих Земель, хоть и оказался вовлечён в паутину заговора. Рамсес же видел всё как военачальник, и теперь, когда меджай слушал его рассказ, масштаб бед, обрушившихся на Кемет, поражал. Всё, о чём говорили жрецы Нубта, что тогда казалось лишь мрачными пророчествами, исполнялось на самом деле.

«…Спустятся в Кемет из-за отсутствия укреплений, и чужеземец будет находиться рядом. Не услышит воинство. Будет медлить во вратах ночью. Войдут враги в укрепления…»

Потому что теперь во главе стояли те, кто рвал страну на части, а не пытался защитить. И Рамсес, опальный царевич, пытался сделать то, что ещё возможно, понемногу, по крупицам собирая сопротивление, продолжая то, что было заложено Владыкой Усермаатра, а теперь подтачивалось с разных сторон.