Книга Давай останемся никем, страница 76 – Элла Савицкая

— Потому что очень многие из них берут детей не ради того, чтобы кого-то усыновить, а ради того, чтобы потешить свое самолюбие и конечно, ради социальных выплат от государства.

— Как это? — по коже пробегает холодок.

— Вот так. Когда мне было десять, я этого не знал. Прожив почти год в своей первой семье после матери, где не было пьяных посиделок, и где у меня были старшие брат с сестрой, — он чертит кавычки в воздухе пальцами, — я однажды назвал женщину, с которой жил, «мамой». Мне тут же объяснили, что этого делать нельзя до момента, пока меня не усыновят. Я тогда не понял этого. Подумал, если ко мне хорошо относятся, то любят. Да я и сам был преисполнен такой благодарностью за тепло, что готов был называть ту семью «моей семьей», — от горькой насмешки, слетевшей с его губ, мне становится физически больно. — Ошибся. Через месяц, когда вернулся в интернат, долго слезы лил. Забивался в углу, отказываясь со всеми общаться. Я не понимал почему меня вернули. Я же так старался! Не доставил ни единой проблемы семье. Не дрался. Не капризничал. Ходил в школу, делал уроки. Даже по дому гораздо больше делал, чем родные дети. А меня не полюбили. Не заслужил. Тогда я подумал, что сам сделал что-то неправильно. Искал проблемы в себе. Потом меня отдали в другую семью. Тоже хорошую, любящую. У них была только маленькая дочка Кэйти. Тогда я долго к ним привыкал. Всё ждал, когда меня вернут, но этого не происходило, и я расслабился. Начал снова привыкать, открываться. Помогал, как мог. Пытался быть «идеальным». Мне дарили подарки. Возили в парки аттракционов, покупали игрушки, которые потом «позволили» забрать с собой обратно в приют. — На этих словах к моему горлу подкатывает ком, а глаза затуманиваются слезами, — Многие думают, что взяв ребенка из интерната на время, они помогают ему не чувствовать одиночество. Фостерные семьи не обязаны его в итоге усыновить, и их это устраивает. Они год покорчут из себя любящих родителей, великодушно помогут ребенку быть «в семье», а потом возвращают обратно в магазин, как игрушку, которую брали в аренду. — Я, затаив дыхание, слушаю откровения Скайлера, опасаясь спугнуть его желание впервые за всё время нашего знакомства открыться мне. Ком становится непреодолимых размеров. Разве можно так поступать с детьми? Брать «напрокат» и возвращать. Они же живые. С чувствами, сердцами! Ждут, что их полюбят, а в итоге остаются брошенными. Тянусь рукой к горлу в тщетной попытке растереть колючий ком, что вот-вот взорвется. — Поэтому к третьей семье я уже не прикипал. — Спокойно продолжает Скайлер. — Как и к остальным. Я знал, что скоро окажусь там, откуда меня взяли. Уже не пытался понравиться, произвести впечатление. В двенадцать лет понял, что ждать от кого-то любви бессмысленно. Если человек сам не хочет, его влюбить в себя невозможно. Так что я даже не пытаюсь.

Когда Скайлер поворачивает на меня голову, у меня из глаза стекает предательская слеза. Мне так дико жаль его, что в груди горит. Глотаю ужасный ком, а он всё раздражает и раздражает горло. Сердце сжимается.

Синие, как само небо, глаза сощуриваются.

— Ты же хотела знать обо мне что-нибудь.

— Но мои родители тебя усыновили, — пытаюсь приободрить, — тебе больше не нужно бояться, что тебя вернут обратно, — преодолеть ком в горле не получается, и голос выходит скрипучим.