Книга На краю неба, страница 118 – Оксана Сергеева

Луна слабо подсвечивала из-за густых облаков. Темное небо сливалось с такой же темной гладью воды, стирая отчетливую линию горизонта. Здесь тихо. И по-другому дышится. Ниже, в домах, которые ближе к земле, если приоткрыть окно, всегда можно услышать какие-то посторонние шумы. А тут — только тишину. Мертвую.

Катя приникла лбом к стеклу, все дальше проваливаясь в эту тишину, все дальше уходя бесцельным взглядом с страшную темноту неба. Оно вдруг за какую-то долю секунды стало иссиня-черным и превратилось в воронку. Гасли перед глазами ночные фонари города, блекла золотая паутина, тяжесть в теле стала невыносимой, и колени подогнулись…Сознание снова возвращалось тяжело и медленно — незнакомым голосом, неприятным белым светом в глаза, нестерпимой тошнотой, болью в животе. С болезненно вялым удивлением Катя отметила, что этот незнакомый голос рядом, верно, принадлежащий врачу, говорит по-русски. Но смысл слов все равно понять не могла. Не было сил до конца разомкнуть свинцовые веки. Когда пыталась, перед глазами мелькали радужные пятна. А врач продолжал ее о чем-то спрашивать. Гулко стучался его настойчивый голос в ушные мембраны. Единственное, что могла различить четко, это свое имя. Наконец открыла глаза и словно скинула с себя защитное покрывало: боль и тошнота резко увеличились. Тело запульсировало неприятными ощущениями.

— Тошнит? — спросил, склонившись к ней, молодой мужчина с чуть впалыми щеками.

— Да, сильно, — шевельнула губами, будучи не в состоянии издать какой-то звук. Горло драло, будто песка наглоталась.

— Это реакция на наркоз. Такое бывает. Сейчас вам введут противорвотное и обезболивающее. Вы сможете еще поспать.

Катя прикрыла на секунду веки, соглашаясь. В следующую минуту обеспокоенно обвела комнату глазами, ища Диму. Он, конечно, находился в палате, но его вниманием уже завладел доктор. О чем они тихо переговаривались, Катерина уловить не смогла. Да и не пыталась. Мечтала только, чтобы обезболивающее подействовало быстрее, терпеть боль становилось все труднее. А говорили, что операция не сложная и боли особенной не будет, и домой выпишут через несколько дней. Сейчас казалось, что на ноги она уже никогда не встанет: не могла ни говорить толком, ни двигаться. Помнила, как на короткое время пришла в себя после операции, как ее перевезли в эту палату. Интересно, который час? Наверное, уже утро.

Медсестра сделала Кате несколько уколов и вышла вслед за врачом. Палата опустела. Крапивин двинулся к кровати и сел на стоящий рядом стул. Пригнулся к Катерине, положил ладонь ей на лоб, прижался теплыми губами к виску.

— Холодно, — прошептала Катя. Снова начал мучить жуткий озноб.

Дима укрыл ее вторым одеялом, лежавшим у изножья кровати, и снова пригнулся к ней, замерев взглядом на ее бледном лице. Долго молчал. Медлил чего-то. Этот переход от молчания к первому слову, от шока к осознанию всего произошедшего давался ему очень тяжело.

— В Канаде работает очень много русских врачей. Я попросил, чтобы тебе назначили русского.

— Я думала, это случайность.

— Нет. Так тебе будет легче.

— Да, это точно. Который час?

— Около семи утра.

— Ты все время был здесь?

— Конечно.

— Звонил родителям?

— Нет.

Катя нахмурилась:

— Надо позвонить.

— Нет, — настойчиво сказал Крапивин.