Онлайн книга «Перерыв на жизнь»
|
Наконец, оставляет в покое свое колено. — Когда один или два насилуют, понимаешь, сколько их… а когда больше… не различаешь уже… три, четыре… я не помню, — отрывисто шепчет она, перескакивая с мысли на мысль. Снова прячет глаза под ладонью и говорит громче: — А те уроды, Гера, — это не быдло какое-то. От них дорого пахло, как от тебя. Дорогим алкоголем и дорогим парфюмом. Они так развлекались. И им за это ничего не было. Я от удара по голове сразу потеряла ориентацию, потом меня куда-то утащили, увезли… в какую-то квартиру. Наверное. Запомнила только номер автомобиля, я же по циферкам спец, запечаталось в голове и все. Я по запаху могла их отличить. Но я же не собака. Это к делу не пришьешь. Они меня на части разодрали, матку мне наизнанку вывернули, а им за это ничего не было. Ни-че-го. Врачи сказали, что я вряд ли смогу забеременеть. А я и не хочу. Я жить не хочу, зачем мне ребенок. — У нее начинают дрожать руки. И вся она дрожит. Прижимает сигарету к губам, затягивается. — Я все ждала, когда это кончится. Не верила. Мне казалось, что все вокруг сошли с ума. Ничего не произошло, просто все вокруг сошли с ума. Разве со мной могло такое произойти? Даже когда лежала на больничной койке под капельницами… когда не могла есть и пить, не могла голову оторвать от подушки... разговаривать… я не верила... и все ждала… думала, вот сейчас закрою глаза, засну, а проснусь, и все исчезнет. Все кончится. Все будет как раньше, а я буду здоровой. Но оно не исчезало, не кончалось. И не кончилось. Никогда не кончится. — А родители… знают? — единственное, что спрашивает Гергердт сломленным глухим голосом. Он так и не прикурил свою сигарету. Она почему-то смеется. — Да, конечно, — снова шепчет. — Папа замкнулся. Он чувствует себя виноватым. Потому что не уберег. Ну и просто потому, что он тоже мужчина. До сих пор не знает, что ему говорить и как говорить. А мать считает, что виновата я сама. Потому что хорошие девочки не ходят по ночным клубам. Особенно, если они беременные, — произносит последнее звонко и язвительно, и начинает плакать. Сначала беззвучно, как утром. Потом подвывать. Потом замолкает, пригибается к Артёму, к его уху, и напевает неровно: — Отчего в голове не растут цветочки, а растут они в траве и на каждой кочке… Если волосы растут, значит их сажают, почему сажать цветы, мне не разрешают… Хорошо бы сделать так — срезать все кудряшки… в середине красный мак, в вокруг ромашки… — обрывается, роняет голову на колени и плачет в голос. Отчаянно. Надрывно. Гергердт уже не смотрит на нее. Он трет лицо и тихо постанывает в ладони. Зарывается пальцами в волосы, сжимает затылок. Последние Радкины слова взрывают его изнутри. Он срывается с места, загораясь черной бессмертной яростью. Она разворачивается внутри, невыносимо больно и мучительно медленно сминая душу. Она неотвратимо и неизбежно ломает его. Топит в кипящей лаве безумия. Чистая и уродливая ярость намертво сжимает его в объятиях, обволакивая тягучей неземной болью. Адской болью. Дружинина вздрагивает от его дикого рева и начинает плакать сильнее. А он орет зверем и что-то бьет. Ломает. Крушит. Разбивает в дребезги стеклянную перегородку, ограждающую лестничную группу от гостиной. Звон битого стекла разрывает |