Книга Чёртовы колядки, страница 28 – Алёна Берндт

Лес встретил нас утренней свежестью, щебетом и птичьими трелями. Я шла по тропке за Елизаветой и думала, что я уже очень давно так не высыпалась, как здесь, в Карпухино… Хотя с вечера я устаю так, что ноги-руки гудят, и засыпаю в один миг, думая, что утром еле поднимусь.

Но утро приходит, и я поднимаюсь с такой лёгкостью, словно мне снова семнадцать… и поспать три часа после гулянья с девчонками, а утром бежать окучивать картошку – это легко! В городе каждое утро было для меня пыткой, я еле отрывала голову от подушки, ненавидящим взглядом глядя на опостылевший будильник. Две чашки кофе уже не бодрили, и даже не радовали, хотя кофе я всегда любила. У нас с Игорем была дорогая хорошая кофе-машина, а зёрна он заказывал где-то у знакомого, индивидуальной обжарки и всё такое…

А здесь, в неведомой деревеньке, утро начиналось легко, и колодезная вода была вкуснее любого напитка… И краюха свежего хлеба с кружкой парного молока – лучше сбалансированного завтрака.

Сосновый живительный воздух был напоен хвойным, смолистым ароматом, дышалось легко и мысли текли медленно, казалось, что каждую из них можно рассмотреть, обдумать, и отпустить плыть дальше, словно облако. Я была одета в лёгкую Елизаветину рубашку и синюю юбку с завязками на поясе… не припомню, чтобы мне было так же удобно хоть в какой-то одежде. Наверное, это потому, что весь дом Елизаветы, и все вещи в нём имели тот тонкий травяной аромат клеверного луга и цветов. Я вспомнила, как моя бабушка говорила – природа лечит, но мы порой бежим так быстро, что не позволяем ей сделать это.

— Елизавета, скажи… Помнишь, ты сказала, что Антонина тогда рано ушла от тебя. Я не хочу повторять её ошибки, скажи, когда мне пора будет уходить? Как-то неловко, что я столько гощу у тебя.

— Ничего неловкого здесь нет. И я рада, что ты у меня гостишь, и помогаешь мне. Я хотела бы, чтобы ты отдохнула, но тебе виднее, что тебя лечит. А обратно… ты сама поймёшь, что пора уходить.

— А как я пойму? – не унималась я, рассматривая огромный муравейник под сосной, мимо которого мы как раз проходили.

— Поймёшь и всё, – улыбнулась мне Елизавета, – Вон, видишь, просека? Вот туда нам надо, там я ягодник присмотрела. Ты больше в рот собирай, не старайся лукошко наполнить. Тебе так полезнее будет.

— Хорошо, – улыбнулась я, – Бабушка меня приучила ягоды с молоком и хлебом… в тарелку с ягодами молоко налить, или сметану…

— Ну вот, домой придём, с молоком отведаешь, – рассмеялась Елизавета, в её глазах играли огоньки, я раньше их и не замечала… отвыла смотреть людям в глаза, а сейчас я словно снова училась жить.

Ягод и в самом деле было много, ярко-красная россыпь под зелёными листочками манила ароматом, и я принялась собирать, всё же стараясь наполнить лукошко, но не забывая и про наказ Елизаветы угощала саму себя.

Наши лукошки были почти полны, и я с гордостью отметила, что собрала совсем на чуть меньше Елизаветы. Мы сели на поваленное дерево перекусить и немного отдохнуть. Солнце уже поднялось над лесом, обещая жаркий день, но здесь, в тени соснового бора ещё ощущалась свежесть. Просека шла далеко вперёд, и я смотрела вдаль, на бесконечные заросли цветущего кипрея, не думая ни о чём.

На дороге, которая пересекала просеку, из-за пышных кустов можжевельника показался ездок. При приближении я поняла, что это женщина, то есть, девушка. Увидев нас, она соскочила с лёгкой повозки, запряжённой серой невысокой лошадкой: