Книга Компас и клинок, страница 72 – Рейчел Гринлоу

Пусть сирена и вонзила когти мне в бок.

«Нам бы только надкусить», – нежно шепчет она, обнюхав мою шею, и подносит свой зазубренный клинок к самому сердцу. Как будто хочет вырезать его из груди. «Всего кусочек. Ты и моргнуть не успеешь. Даже ничего не почувствуешь».

Я закашливаюсь, и с губ срываются пузырьки воздуха, а от желания вдохнуть легкие уже полыхают.

— Моей матери вы то же самое обещали перед тем, как убить ее?

Разум заволакивают воспоминания. Мне снова двенадцать, и я ищу ее в океане. Рыская взглядом по вздувшимся после бури волнам в поисках отзвука ее песни. На следующий день ее тело выбросило на берег. Я сижу возле нее на коленях, совершенно разбитая и одинокая, не в силах даже волосы откинуть с ее глаз – лишь бы не видеть мамино безжизненное лицо. Не в силах посмотреть правде в глаза.

Потом мы хороним ее на скалах, кроша заледенелую землю. Кругом тишина; даже море затихло. Я стою, вцепившись в отцовскую руку, но, когда ее опускают в могилу, он разжимает пальцы и валится на колени. И мое сердце обрывается от вопля, когда он, не выдержав, разражается рыданиями по женщине, которую любил всей душой.

И этот вопль, выжженный в моей памяти, заменяет страх яростью. Я опускаю глаза на безжалостный клинок, приставленный к моей груди. Потом заглядываю в налившиеся кровью глаза этого жуткого создания.

Этой сирены.

— Так вот что вы сделали с ней?

Они вдруг замирают на месте, все пять. Не сводя с меня глаз.

— Я тебя видела, – злобно огрызаюсь я, и морская вода пробирается в горло.

Я помню эту сирену. Помню эти хищные глаза. Может быть, они меня и вовсе не слышат. Но даже так, давясь водой, я выжимаю легкие до последнего и выговариваю:

— Это ты убила мою мать.

ВРЕМЯ ЗАМИРАЕТ. Я ОГЛЯДЫВАЮ сирен, дожидаясь выпада той, что меня придавила. В груди все горит, воздуха в легких почти нет, и мир вокруг начинает тускнеть. Видимо, осталось мне уже недолго, и я жалею, что так и не нашла свое место под солнцем. Не узнала, кто я. И ощутила сладкий вкус свободы всего лишь на кратчайший миг. К тому же так и не спасла отца от страшной участи…

Я собираюсь силами и жду рокового удара ножа. Если удастся, заберу одну из них за собой. Я сжимаю клинок еще крепче, хотя меня уже трясет и болтает. Я отомщу за маму – заставлю их поплатиться за ее смерть.

Но тут прижавшая меня к скале сирена ослабляет хватку и отплывает к остальным. Я содрогаюсь, и в голове раздается тоскливый напев. Песня сирен как будто эхом повторяет мое собственное горе и ярость. Они поют. И я, в полном недоумении, слышу знакомые нотки, как вьются и переплетаются звуки. Она преследует меня во сне. Та самая песня, что доносилась все эти годы из маминого запертого сундука.

— Это же песнь моей матери, – поперхнувшись, выдавливаю я, используя последний остававшийся в легких воздух.

Но почему-то, хотя воздуха уже совсем не осталось, я не начинаю захлебываться, а наоборот, расслабляюсь. И, слушая, как ноты сменяют друг друга, с удивлением чувствую, что мое тело не требует воздуха. И тут я вдруг задумываюсь, может, я на самом деле могу гораздо больше, чем думала. Может, это еще одна причина, почему мама оставила сундук именно здесь.

Пение резко обрывается. Какое-то время сирены медлят и переглядываются, будто безмолвно совещаются. Потом четыре уплывают и теряются из виду за нагромождением скал.