Книга Следователь по особо важным… телам. 18+, страница 93 – Игорь Некрасов

Я медленно обвёл комнату взглядом.

Женщина в этом доме явно жила одна, но дом не был пустым. Он был наполнен — памятью, привычками, долгими вечерами за музыкой.

Элеонора Сергеевна вернулась бесшумно. В руках у неё был высокий стеклянный стакан с водой, в другой — открытая бутылка минеральной воды.

Она поставила всё это передо мной — аккуратно, без суеты, с той особенной, почти музыкальной плавностью движений, какая бывает у женщин, привыкших к фортепианной клавиатуре, — и опустилась на стул напротив.

Я взял стакан и сделал глоток.

Вода была холодной и на секунду привела мысли в порядок. Поставив стакан на стол, я посмотрел на неё. Она сидела, выпрямив спину, сложив руки на коленях, и ожидающе смотрела на меня.

— Элеонора Сергеевна, я понимаю, как вам сейчас тяжело, так что не буду ходить вокруг да около. Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Она кивнула. Коротко, сдержанно, не отводя взгляда. Пальцы её, лежавшие на коленях, чуть сжались — единственное, что выдавало напряжение. Она была бледна, но держалась. Так держатся люди, которые уже выплакали все слёзы и теперь остались один на один с сухой, обжигающей тревогой.

— Спрашивайте, — сказала она негромко.

Я достал блокнот, раскрыл его и положил на стол. Ручка привычно легла в пальцы.

— Когда вы в последний раз разговаривали с Никой?

Она задумалась, но всего на секунду — будто этот вопрос она уже задавала себе сама, ещё до моего прихода.

— Мы созванивались в понедельник вечером, она была дома и что-то готовила на ужин.

Голос её чуть дрогнул на последнем слове, но я сделал вид, что не заметил.

— Элеонора Сергеевна, ваша дочь не говорила о чём-то, что её беспокоило? Может, она чего-то боялась? Или переживала из-за чего-то? О чём вы вообще говорили?

Она отвела взгляд к окну и несколько секунд молчала.

— Мы говорили… обо всём понемногу, — начала она тихо, пальцы её машинально поправили край кружевной скатерти. — Она рассказывала про новое видео. Спрашивала, как у меня дела, как ученики. Я ей говорила, что один мальчик никак не может выучить этюд Черни, а она смеялась и говорила, что я слишком добрая. Мы так обычно и разговаривали — о простом, о бытовом. Она редко жаловалась.

Она замолчала, поджала губы, а потом добавила — тише, будто разговаривая сама с собой:

— Знаете, она всегда была… сильной. Даже в детстве. Упадёт, разобьёт коленку и молчит. Я к ней бегу, а она: «Мам, не надо, я сама». И во взрослой жизни так же. Я иногда думала: может, зря я её такой воспитала. Надо было быть мягче. Может, она просто не умела просить о помощи…

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояла та самая материнская вина — иррациональная, ничем не заслуженная, но от этого не менее жгучая.

— А в последнем разговоре? — уточнил я. — Вы ничего такого не заметили, что показалось вам странным? Может, она упоминала кого-то?

Элеонора Сергеевна медленно покачала головой.

— Нет, ничего такого. Мы проговорили всего минут пятнадцать, не больше. Она сказала: «Мам, я побегу, у меня ужин на плите». И всё. Это был последний раз, когда я слышала её голос.

Я сделал пометку в блокноте и, помедлив секунду, перевёл разговор в чуть более личное русло:

— Элеонора Сергеевна, разрешите уточнить, а кем вы работаете?

Она ответила спокойно: