Книга Сезон непрочитанных писем, страница 135 – Татьяна Ганская

Она едва кивнула в ответ.

«Простите»? Нет, здесь не нужно прощение. Здесь нет ничьей вины. Не за что прощать…

Врач ушёл, Марта закрыла глаза.

Теперь у неё не было сестры. Никогда не было. Почти. И никогда уже не будет.

* * *

Похороны Кристины выпали на один из тех зимних дней конца января, которые будто нарочно придуманы для прощания. Небо, серое и низкое, нависло над городом тяжёлым колоколом, не издающим звуков. Ни солнца, ни намёка на него — только густая, впитывающая звуки влажная тишина, прерываемая редким шелестом зонтов и приглушённым скрипом гравия, снега и льда под ногами. Не было дождя, но капли с чёрных, обнажённых ветвей деревьев срывались с такой регулярностью, что люди всё равно стояли, раскрыв зонты, и это придавало моменту ещё большую торжественность. И ещё большую безысходность.

Кладбище Марта уже узнала. Она бывала здесь много раз у могил бабушки и дедушки, здесь же она впервые в жизни увидела Кристину — в тот осенний день, всего несколько секунд. Первый и предпоследний… Тогда всё казалось преддверием чего-то нового, как будто в её жизнь только-только заглянула весть из прошлого, чтобы изменить её будущее. Но теперь всё было иначе. Всё, что тогда началось, сегодня заканчивалось. Быстро, почти абсурдно.

Серо-чёрная процессия у свежевырытой могилы была немногочисленна. Соседи, которых Марта почти не знала, пара женщин — вероятно, коллеги по работе. Все стояли, молча, в мокрой одежде, словно опасаясь даже дышать. Покойная не оставила после себя ни завещания, ни чётких пожеланий. Впрочем, в её положении это и неудивительно. Её уход был тихим, почти не замеченным, будто мир не особенно настаивал на том, чтобы запомнить её.

Марта стояла у самой могилы, но казалась отстранённой, отдалённой от происходящего, словно наблюдала всё из-за стеклянной перегородки. Она была вся в чёрном, но не потому, что хотела соответствовать дресс-коду, а потому, что другой куртки на эту погоду у неё просто не было. Всё внутри давно погрузилось в траур. Ни слезинки. Только пустота. Выжженное поле чувств. Влажные волосы прилипли к вискам, пальцы мёрзли в кожаных перчатках. Время будто остановилось, но в висках продолжала стучать боль — беззвучная, глубокая, неумолимая.

Эрик стоял рядом. Он чуть ссутулился, будто хотел стать меньше, менее заметным в этот момент, когда боль не имела нужды в словах. Он знал, что сказать нечего, да и не нужно. В его глазах — тревога, беспомощность, и вместе с тем стойкость, которую Марта сейчас потеряла в себе.

Это был ещё не финал, но момент перед финалом — почти театральная пауза, тяжёлая и необходимая. Марта смотрела на свежевырытую землю, как на занавес, который вот-вот закроется, не открываясь больше никогда.

Когда гроб опустили, раздался тугой, сырой звук — будто сама земля неохотно принимала в себя ещё одну боль. Кто-то приглушённо всхлипнул, кто-то отвёл взгляд. Марта не шевельнулась. Ни мускул на её лице не дрогнул. Словно всё происходящее касалось кого угодно, но не её. А может быть, именно так и было. Боль была такой полной, такой опустошающей, что растворилась в ней целиком, не оставив больше ни сил, ни эмоций. Только дыхание — медленное, механическое.

Она не подходила. Не бросала горстку земли. Не прикасалась к крышке гроба. Не произносила слов прощания. Её прощание случилось гораздо раньше — в коридоре больницы, под холодным светом, с комом в горле и смятым непрочитанным письмом в руке. Всё, что нужно было сказать, осталось там, между ней и её молчаливой, неподвижной сестрой, так и не узнавшей всей правды.