Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 45 – Ира Орлова

— Хватит, — обрубил. — Ты с этой Севарой совсем головой поехала. Решения такого уровня не принимают на кухне у гадалки. Я свяжусь с врачом. Узнаю, что он скажет по поводу качества материала и твоих анализов. Но это не согласие, Настя, это просто беспокойство за твое ментальное здоровье. Поняла?

Она почти по-военному кивнула. Пальцы отпустили ремень сумки, замерли на коленях. Взгляд дёрнулся к окну и вернулся.

И тогда Настя сказала тихо, почти виновато:

— Там не «материал», Тимочка. Там наши эмбрионы. Два. По договору криохранения срок истекает через месяц. Если ты не подпишешь продление и не произведешь оплату — их утилизируют…

Воздух стал плотным, как стекло. В голове, как назло, ожили воспоминания про коридоры клиники, однообразные потолочные плиты, Настин сон после пункции, мои подписи под «информированным согласием». Криокамера, номер договора и строка «утилизация при отсутствии продления».

— Я не давлю на жалость и не шантажирую, — поспешно добавила она, заметив, как у меня напряглась челюсть. — Правда. Просто меня предупредили: если решения не будет — их спишут. Я не вынесу мысли, что мы их просто… выбросили.

Я перевёл взгляд на улицу. Люди несли кофе, смеялись, машины плыли по своим траекториям. Мир шёл своим чередом. Только у меня какая-то задница разворачивалась прямо перед носом.

— Я понял тебя, — сказал наконец. Голос стал ниже и суше. — Я позвоню в клинику.

— Хорошо, — выдохнула облегченно Настя, будто ей разрешили дышать. — Спасибо, что хотя бы… подумаешь.

Поднялась, поправила рукав свитера. На секунду замерла.

— Если ответ будет «нет», — пробубнила себе под нос, — я пойму тебя. Но это уничтожит меня окончательно, Тимочка…

Колокольчик «Бруклина» звякнул, и её проглотил дневной шум. Я остался с камнем на сердце.

Телефон сам оказался в руке. Я набрал номер клиники из контактов. Пока шли гудки, подумал: я не люблю высокопарные выражения, но понимаю, что бывают решения, тяжелее любого камня. И это — одно из них.

Доктор взял трубку быстро. Голос усталый, ровный, без сюсюканья. Свой человек.

— Колесников? Помню. Что случилось?

— Настя у вас была? — спросил прямо. — Хочу понимать риски.

Пауза. Тяжёлый выдох.

— Была. И не раз. По поводу вашего разрешения… Буду откровенным. При её диагнозе шансы стремятся к нулю. Я её отговаривал. Но она же слушать не хочет.

Тяжело вздохнув, врач продолжил:

— По эмбрионам. Есть два. Срок хранения истекает через месяц. Любое действие — только при совместном согласии обоих генетических родителей. Без вас мы ничего не сделаем.

— А что мы можем с ними сделать?

— Варианта три. Продлить хранение ещё на год-два. Нужны ваша подпись и оплата. Либо утилизация. Тоже только при двух подписях. Ну и третье — это пожертвование на научные цели. Опять же, двустороннее согласие тоже необходимо. И повторю: запуск протокола в её состоянии я не рекомендую. Это уже не медицина, а эксплуатация отчаяния. Деньги потратите, надежду ей дадите, а результат будет удручающий.

— Спасибо. Я понял.

Я закончил разговор. В голове столкнулись две мысли. Первая: «Не вмешивайся. У тебя своя жизнь. Беременность едва ли возможна. Это может еще сильнее расшатать её психику. А если вдруг случится чудо? Юридически ты отец, и это на всю жизнь. Ты нагрузишь себя и Алису. Ты рискуешь всем ради одержимой идеи бывшей».