Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 46 – Ира Орлова

Вторая — та, которой меня растили отец и двор.

«Слово, данное у постели её отца. “Не брошу”. Тебе, черт возьми, отвечать за это всю свою жизнь».

Мне неприятно слышать слово «утилизация». Не мой метод — выбрасывать жизнеспособное. Можно продлить хранение, но это лишь отложит проблему. «Потом» всё равно наступит.

Настя не успокоится. Ни сейчас, ни через год. Она будет снова и снова приходить ко мне и просить этот шанс. Лучше дать его ей, пусть даже ничего не получится. Тогда она поймёт, что всё напрасно, и, возможно, угомонится.

Научные цели? Рационально, но не закрывает обещание и не угомонит ее.

Я принимаю решение, как на совете директоров: цель — не исполнить мечту Насти, а снять моральный долг максимально честно и с минимальными потерями для всех.

Если я и буду помогать, то только в самых безопасных условиях. Один раз. Под полным контролем врача. С соблюдением всех юридических норм, чтобы не было двусмысленностей. И когда потом всё равно придётся столкнуться с последствиями, я смогу сказать себе: «Я сделал всё, что должен. И больше ничем ей не обязан».

Да и камень на душе давит. Я счастлив: у меня есть любовь и скоро будет ребёнок. А она осталась одна, на обочине жизни.

Перезвонил Насте.

— Слушай внимательно. Скажу, как будет дальше. Я подпишу ровно одну попытку, — без прелюдий диктовал свои условия. — Если попытка неудачная, то ты навсегда отстаешь от этой идеи, заводишь кота и живешь как хочешь, но в мою семью больше не лезешь. Если что-то получается, мне этот ребенок не нужен. Никак. Вообще. Ставишь прочерк в свидетельство, пишешь отказы, короче, он только твой. Поняла?

— Конечно, — торопливо согласилась она. — Я больше никогда не побеспокою. Если у меня будет ребенок, то весь мир будет неважен. А если не получится… Ты меня тоже больше не увидишь. Не беспокойся.

Дальше понеслось. Клиника. Оплата.

Алисе я ничего не сказал. Не потому, что хотел спрятаться. Это был мой старый долг, а не её ноша. Обещание у постели её отца давал я. Подписи под теми протоколами стояли мои. Делать её арбитром моей давней ошибки казалось нечестно. Я должен был сам разгрести то, что наворотил.

К тому же она была беременна. Первый триместр требовал тишины, покоя, никаких качелей. Истории про бывшую, криохранилище и проценты успеха не были бы поддержкой — это была бы лишняя тревога. Я не имел права складивать на ее плечи то, на что она не могла повлиять и что, скорее всего, ни к чему не приведёт.

То решение вообще не касалось «нас». Это был юридический хвост, который тянулся за мной. Два замороженных эмбриона с моими подписями и дедлайном — их нельзя было «не заметить». Это был мой участок ответственности, и я намеревался закрыть его корректно и максимально быстро.

Я не хотел превращать почти нулевую вероятность в ежедневное ожидание. Скажи я ей тогда — и дальше пошли бы недели нервотрепок, скандалов и слез. Она засыпала бы с этим «вдруг» и просыпалась с ним же. Я берег её от этого.

План у меня сложился простой и жёсткий: один перенос и распрощаемся. Все бумаги прозрачны, никаких двусмысленностей. Если бы не получилось — я мог бы честно сказать себе, что сделал всё, что должен, и больше никому ничем не обязан. Случись невозможное — сел бы перед Алисой и сказал всё, приняв последствия. Но говорить «на всякий случай», чтобы переложить тревогу на неё, — тогда казалось слабостью.