Книга Вернуть жену. Без права на прощение?, страница 73 – Ира Орлова

— 38 —

Алиса

Держусь. Сцепляю зубы так, что они ноют. Челюсть сводит, и я чувствую, как пульсирует боль в висках, словно молотки стучат.

Я приказываю себе: «Не смей. Дыши. Держись».

Голос в голове чужой, строгий, как учитель, который не терпит слабости. Но я уже не я — я бездушная машина, запрограммированная на движение вперёд, на выживание.

Включаю поворотник, перестраиваюсь в соседний ряд. Движение механическое, выверенное, как будто кто-то другой управляет моими руками.

Запрещаю себе любые эмоции, загоняю их вглубь, в тот угол, где они не смогут вырваться. Левой рукой сжимаю руль так, что костяшки белеют, а правая мёртвой хваткой держит телефон.

Экран мигает новым сообщением, но я не смотрю. Не могу. Не хочу. Пусть горит. Кто бы что мне не написал, это всё уже не имеет никакого значения. Всё кажется таким глупым, бесполезным и неважным.

Кусаю щёку изнутри, пока не чувствую солоноватый, металлический привкус крови. Боль простая, знакомая. Она послушна, её можно контролировать, приручить. В отличие от той, другой боли, что уже расползается под рёбрами, словно холодный, липкий ком, который растёт, давит, не даёт дышать. Он стягивает лёгкие, будто кто-то затянул невидимую верёвку вокруг груди, и я задыхаюсь, хотя воздух вокруг всё ещё есть.

Свет фар режет мокрый асфальт, отражаясь в лужах, как в разбитых зеркалах. Дворники монотонно шуршат, словно пытаются стереть не только дождь, но и всё то, что я не хочу видеть. Их ритм гипнотизирует, но я вдруг понимаю, что не слышу их. Не слышу ничего.

Только собственное ломкое, рваное дыхание, как будто я рыба, выброшенная на берег, и воздух больше не спасает. В груди горько, будто деготь разлили, и эта горечь растекается по венам, отравляя каждую клетку.

— Ещё три светофора… — шепчу я, уговаривая себя чужим, надтреснутым голосом.

Словно это заклинание, которое удержит меня от падения в пропасть. Словно, если я доеду до дома, всё станет проще. Но я знаю, что это ложь. Ничего не станет проще. Теперь уже нет…

Проезжаю ещё два перекрёстка. На третьем загорается красный, и внутри меня, будто кто-то дёргает стоп-кран. Всё. Не выдерживаю.

Останавливаю машину у обочины и мир вокруг исчезает. Прижимаюсь лбом к рулю, и меня прорывает.

— Мама, — шепчу в пустоту, и голос срывается на жалобный всхлип. — Мамочка…

Слово вырывается из горла, как крик о помощи, который никто не услышит. Дыхание перехватывает, и я задыхаюсь, захлёбываюсь слезами, которые текут без разрешения, без контроля. Они горячие, жгучие, как кислота, и я не могу их остановить.

Пытаюсь втянуть их обратно, проглотить, а они прорываются и не хотят останавливаться.

Плечи трясутся, губы дрожат. На языке — солёный привкус слёз, смешанный с кровью от прокушенной щеки. Я задыхаюсь, но не от нехватки воздуха, а от этой боли, которая раздирает меня изнутри.

Позади раздаётся раздражённый гудок. Кто-то сигналит, недовольный, что я замерла посреди дороги, как сломанный механизм. Но мне всё равно.

Пусть сигналят, пусть кричат, пусть весь мир рушится — мне уже не до них.

Сжимаю руль до белых костяшек и повторяю: «мама, мамочка, мамочка», будто это пароль, который откроет дверь назад, в любую точку, где она ещё жива. Где я смогу хотя бы с ней попращаться…

Я рано стала взрослой. Это не просто слова, брошенные для красоты. Это факт, выжженный в моей жизни, как клеймо.