Книга Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…, страница 31 – Злата Зорич

— Вы упрямы, — повторил он, и я заметила, как желваки заходили под его кожей. — И это упрямство вас погубит.

Что я могла сказать? Я не верила Исламу. Но я не верила и Ахмедову.

— У меня была сестра, — произнес он, и от того, как он выделил слово «была», у меня по спине пробежал холод. — Её муж… он был влиятельным человеком. Не таким, как Ислам, но достаточно сильным, чтобы все закрывали глаза на синяки под её платком. А потом… однажды очередное «воспитание» зашло слишком далеко.

Он замолчал, и я увидела, как его рука непроизвольно сжалась в кулак, так что побелели костяшки. Шрам на его лице, казалось, стал еще заметнее.

— Я тогда был совсем мальчишкой... Но в тот день я поклялся, что буду делать всё зависящее, чтобы никогда больше этого не допустить…

Он подошел к тумбочке и положил на неё визитку.

— Если вы не доверяете мне — позвоните по этому номеру. Это не полиция и это не враги Ислама. Это волонтеры, женщины из кризисного центра. Они знают, как действовать в таких ситуациях. Я пришлю к вам одну из них прямо сюда.

Ислам учил меня, что мир состоит из хищников и добычи. Что все вокруг хотят только одного — ударить его через меня. Но сейчас я впервые задумалась: что, если не все люди — волки? И могу ли я хоть кому-нибудь из них доверять?

Я смотрела на цифры, выбитые на визитке, и в моей голове словно раскачивались две чаши весов.

На одной чаше было моё прошлое. Мой роскошный дом — золотая клетка с мраморными полами — и унизительный статус «первой жены». Если я вернусь, Ислам либо заставит меня служить Хадиже до конца дней моих, либо сотрет в порошок за этот «бунт». Некстати вспомнился и разговор, который я подслушала на свадьбе — один из братьев Ислама предлагал отнять у меня детей, а саму отослать подальше от дома...

На другой чаше весов — неизвестность. Я должна довериться чужим людям и лишить дочерей дома, достатка и отца... А впереди нас не ждет никакого просвета, только вечный страх перед тем, что Ислам нас найдёт.

Но тут я вспомнила взгляд Ислама перед тем, как он меня ударил. В нем не было ни капли привязанности. В нем не было даже собственничества. В нем было пустое, выжженное «ничто».

Этот взгляд говорил, что, если я исчезну, Ислам не будет меня искать. И он вряд ли будет искать дочек. Мы не нужны ему, мы не достойны ни его любви, ни даже сострадания. Для него наша семья — лишь неудачный проект, «бракованная» часть его жизни, напоминание о том, что первая жена «не справилась».

Если Хадижа даст ему то, чего он хочет — наследника — он просто вычеркнет нас из памяти. Мы станем страницей прочитанной книги, которую он скомкает и выбросит в камин.

Слезы вдруг обожгли разбитую щеку. Я плакала, и соленая вода попадала в ранки на губах, заставляя их ныть еще сильнее.

Но это были странные слезы.

В них была грусть — по той молодой и наивной девочке, которой была я, когда входила в его дом с надеждой. В них было унижение — от осознания своей полной ненужности человеку, которому я отдала свою любовь и всю себя. Но больше всего в них было почти пьянящего облегчения.

Быть любимой тираном — это проклятие. Быть забытой им — это высшая милость.

Если он решит, что мы не стоим его времени, он не отправит за нами погоню.

Я вытерла глаза краем больничной простыни. Надежда, рожденная из самого горького осознания своей никчемности в его глазах, придала мне сил. Пусть он будет счастлив с Хадижей! Пусть он получит всех сыновей мира. Главное — пусть он забудет наши имена.