Книга Развод с горцем (не)возможен! Мне придётся бежать…, страница 90 – Злата Зорич

Вот тогда я до конца прочувствовала разницу. Даже не разницу, а настоящую пропасть между тем, как я чувствовала себя в браке с Исламом, и тем, кем я стала в этих новых отношениях. Мои первые роды были пронизаны страхом и одиночеством: в те разы я была лишь сосудом, обязательством, которое нужно было исполнить под холодным взглядом человека, видевшего во мне свою собственность. В этот раз всё было совсем иначе.

Адиль держал меня за руку, и я почти забывала о схватках. Конечно, боль не исчезала совсем — природа не знает пощады — но она перестала быть врагом. Она стала тем путем, который мы могли пройти вместе, чтобы стать ещё ближе.

Адиль не просто «присутствовал». Он стал моим якорем, моим светом и моим маяком в этом бушующем и неуправляемом море. Когда схватка накатывала тяжелой, сокрушительной волной, я находила его руку — теплую, надежную, со знакомыми шрамами. Он не отводил глаз, не прятался за маской скучающего сочувствия. Он шептал мне что-то успокаивающее, и его голос пробивался сквозь пелену боли, не давая мне провалиться в отчаяние.

На этот раз я рожала не "наследника для господина". Я приводила в мир нашего общего ребенка, и его отец был рядом со мной. Не просто оплатил палату и врачей, требуя, чтобы те сделали всё, что нужно, а был рядом и помогал проживать каждую минуту.

Наконец всё закончилось... Мне положили сына на грудь, а я смотрела на это маленькое, сморщенное чудо и не верила, что всё это действительно происходит со мной. Мой сын. Наш сын. Ребёнок, зачатый в большой любви и рождённый в свободе...

— Саид, — прошептал Адиль, касаясь пальцем его щеки. — Здравствуй, сын.

Малыш открыл глаза — тёмные, как у отца и удивительно осознанные для такого крохи! — и посмотрел на нас.

Но самое удивительное началось потом. Послеродовое время всегда было для меня едва ли ни сложнее самих родов. Когда ты остаешься один на один с изломанным, истерзанным телом, которое кажется чужим, и вечно плачущим младенцем. А муж что? Муж просто ждет, когда «всё придет в норму». Но Адиль разбил этот стереотип вдребезги.

Он не считал, что уход за младенцем — это «женская доля». Для него не существовало этого разделения. Он вставал к малышу по ночам, давая мне поспать лишний час, который в те дни казался самым бесценным даром. Он виртуозно менял подгузники, купал этого крошечного, скользкого человечка, баюкал его на своих широких ладонях и укачивал в коляске на свежем воздухе.

— Ты итак сделала огромное дело — родила этого малыша, — говорил он, когда я пыталась забрать у него ребёнка, чувствуя уколы вины. — Теперь дело за мной... Нужно сделать так, чтобы ты была отдохнувшая и быстрее восстановилась. Остальное я возьму на себя...

Едва сдерживая слёзы я смотрела на то, как этот сильный мужчина — который виртуозно умел обращаться с оружием и принимать жесткие решения — с бесконечной нежностью прижимал к себе нашего сына. Его забота о нём не было какой-то уступкой мне или снисхождением к моей слабости. Это было его естественное состояние — быть заботливым отцом.

И самое главное, что он был таким не только для сына, который был ему по крови родным, но и для моих дочек.

Для Амины и Сафии, чей мир только-только начал обретать твердую почву под ногами, появление брата стало новым испытанием. В их глазах я читала немой, раздирающий душу вопрос: «Что теперь станет с нами? Мы станем ненужными?».