Книга Черная метка для графини, страница 88 – Ольга Баринова

— Иногда сказки сбываются, ваше величество, — улыбнулась Алисия.

— Иногда, — согласился король. — Но редко. Очень редко. Поэтому, когда они сбываются... их нужно беречь.

Он поклонился — король поклонился им, — и пошел прочь по аллее, освещенной факелами. Стражники последовали за ним, и скоро их силуэты растаяли в ночи.

Алисия и Джейкоб остались одни.

Он обнял ее — крепко, бережно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в утреннем тумане, как привидение.

Она подняла голову и поцеловала его — долго, сладко, до головокружения. Звезды мерцали над ними, луна освещала дорожку к дворцу, и где-то вдалеке все еще играла музыка — тихая, прекрасная, как сон.

— Предлагаю переместиться в наши апартаменты, — сказал Джейкоб, беря ее за руку.

— Поддерживаю, — кивнула она.

Они пошли по аллее, освещенной луной, и тени их слились в одну — длинную, темную, неразделимую.

Герцог Монфортский стоял на коленях посреди камеры, и его тело сотрясалось в конвульсиях. Глаза закатились, показывая белки, изо рта шла пена, но губы все еще шевелились.

— Кровь Вэнсов... — хрипел он, и голос его, усиленный каменными сводами, разносился по всей тюрьме. — Кровь от крови... Плоть от плоти...

Стражник за дверью осенил себя знамением дрожащей рукой.

— Слышишь? — прошептал он напарнику. — Бесы в него вселились.

— Тише, дурак, — ответил тот, бледнея. — Еще услышит.

Из камеры донесся дикий, безумный смех. Он нарастал, превращаясь в вой, и стражники попятились от двери, хватаясь за алебарды.

— Слишком поздно! — закричал герцог, и его голос, искаженный болью и торжеством, разнесся по коридору. — Пламя уже горит! Проклятие запущено! Никто не спасется... Никто...

Он рухнул на каменный пол, и тело его выгнулось дугой. Письмена на стенах камеры засветились алым, пульсируя в такт его агонии.

— Она умрет, — прошептал герцог, и в последний раз его глаза — безумные, горящие — открылись. — А вместе с ней... весь ее род...

Потом свет в его глазах погас.

Но проклятие — запущенное, ожившее, жадное — продолжало жить.

Оно потянулось сквозь стены, сквозь землю, сквозь время — туда, где в королевском дворце спала та, чья кровь должна была стать последней жертвой.

…Алисия проснулась от того, что метка на руке горела.

Она вскочила с кровати, зажигая свечу дрожащими руками. Пламя метнулось, отбрасывая на стены чудовищные тени. Ладонь пульсировала, будто под кожей билось второе сердце — горячее, чужое, живущее своей жизнью.

— Джейкоб, — позвала она, и голос ее сорвался на хрип. — Джейкоб, проснись.

Он мгновенно открыл глаза — привычка, спасавшая его не раз, — и посмотрел на ее руку. Его глаза расширились.

— Всеблагие, — прошептал он. — Что это?

Метка на ее ладони росла. Расползалась по руке, поднимаясь выше запястья, к локтю.

— Проклятие активировалось, — раздался голос из темноты.

Отец Бенедетто стоял в дверях, бледный, босиком. В руке он сжимал распятие — так сильно, что костяшки побелели.

— Святой отец? — Джейкоб вскочил. — Как вы…

— Я почувствовал, — ответил священник, переступая порог. — В часовне минуту назад зажглись все свечи, сами собой зажглись. Случилось что-то ужасное.

Он подошел к Алисии, взял ее за руку, посмотрел на Метку. Глаза его наполнились слезами.

— Это конец, — сказал он. — Герцог запустил ритуал самоуничтожения. Он принес себя в жертву — и проклятие, которое веками питалось кровью Вэнсов, теперь пожирает всех, кто связан с этим родом. Тебя, дитя мое. Твою сестру. Всех, в ком течет кровь Вэнсов.