Книга Поместье-банкрот и муж обормот, страница 15 – Алекса Алс

Вот только если поймёт, то что будет делать? Вот в чём вопрос.

И от этой тревожной мысли у меня внутри всё сжимается, потому что я и сама не знаю ответа.

— Хозяйка, куда диваны заносить? — парочка нанятых рабочих улыбается мне во весь рот, когда я прохожу мимо них, деловито подбоченившись и стараясь держаться так, будто точно знаю, что делаю, хотя в душе у меня бурлит целая буря сомнений.

А вдруг я опять что-нибудь перепутаю, укажу не туда, и потом придётся всё перетаскивать? Но виду я не подаю — статус хозяйки полуразваленной усадьбы обязывает.

— В гостиную несите. Да аккуратнее там! Мне эти диваны в двенадцать золотых обошлись! — голос мой звучит убедительно, даже чуть резковато, и я сама удивляюсь, как быстро научилась так говорить.

Ещё пару недель назад я бы переживала, извинялась, просила не шуметь и не царапать пол, а теперь в каждом моем слове власть и ответственность.

И не потому, что я вдруг стала такой важной, а потому, что слишком много денег и сил ушло на эти проклятые диваны, и мысль о том, что их могут повредить, заставляет меня внутренне сжиматься от ужаса.

— Будет сделано! — рабочие резво берутся за дело, подхватывают тяжёлые диваны с такой лёгкостью, будто те из папье-маше, а не из дуба с обивкой, и вот уже через несколько минут скрываются в проёме дверей, ведущих в усадьбу.

Новеньких дверей, стоит заметить, — не тех скрипучих и облупленных, что были здесь раньше, будто стыдясь самого вида дома и стараясь поскорее захлопнуться, чтобы никого не впускать.

Эти новые двери пахнут свежей древесиной и лаком, они тяжёлые, солидные, и каждый раз, когда они закрываются с глухим, уверенным стуком, мне кажется, что дом вздыхает с облегчением: наконец-то его перестали стыдиться.

Я останавливаюсь, отхожу на несколько шагов назад, чтобы увидеть усадьбу целиком, и смотрю на дом, будто вижу его впервые.

Крыша новая, со свежей черепицей, уложенной ровно, без щелей, через которые раньше лился дождь прямо на лестницу. Стены местами с новой кладкой, где старый камень заменили на такой же по цвету, но без трещин и сколов.

Всё покрашено, отштукатурено, и даже неровности, которые раньше бросались в глаза, теперь сглажены, прикрыты слоем краски, словно дом надел праздничный наряд.

Даже на окнах виднеются горшки с цветами — простыми, но яркими, с пышными зелёными листьями и мелкими розовыми соцветиями, которые кивают головками на ветру, будто здороваются со мной.

Красота. И от этой красоты у меня на секунду перехватывает дыхание, потому что она — результат моего упрямства, моих споров с мастерами, моих бессонных ночей, когда я сидела над сметами и пыталась понять, на чём можно сэкономить, а на чём ни в коем случае нельзя.

— Ох, госпожа Катрин, я даже и не мечтала, что доживу до того момента, как всё здесь станет таким ухоженным, — Марта приближается ко мне с двумя огромными вёдрами горячей воды, пар поднимается от них тонкими струйками, завивается в воздухе и тут же тает.

Видно, хочет набрать лохань в палатке на улице для мытья.

Мой муженёк её об этом попросил?

От одной мысли об этом у меня внутри всё поджимается от раздражения. Опять он устраивает себе удобства, не дожидаясь, пока в доме всё будет готово по-человечески.

— Куда вёдра тащишь-то, Марта? — спрашиваю я, и в голосе моём звучит не столько приказ, сколько усталость от бесконечных бытовых сражений, в которых я чувствую себя полководцем, ведущим армию против хаоса.