Книга Развод с осложнениями, страница 16 – Анна Верес

— Уходите? — спросил он.

— Да. — Она нажала кнопку лифта. — Николаев сегодня звонил маме просто так.

Белоцерковский кивнул.

— Я знаю. Он мне сказал.

— Хороший знак.

— Хороший, — согласился он.

Лифт пришёл, двери открылись. Они вошли. Анна нажала на «первый». На маленькой площадке лифта было тесно — не неприятно, просто близко.

— Пятница, — сказал Белоцерковский.

— Пятница, — согласилась Анна.

— У вас планы?

— Забрать дочь. Поужинать. Спать.

— Хорошая программа.

— А у вас?

— Книжный, — сказал он. — Хожу по пятницам.

Анна посмотрела на него.

— В какой?

— «Читай-город» на Тверской. Знаете?

— Знаю. — Лифт остановился, двери открылись. — Я там не была года три.

— Зря. — Он вышел вместе с ней. — Там хороший отдел с нехудожественной. Психология, философия.

— Вы читаете психологию в нерабочее время?

— Нет. — Он чуть улыбнулся. — Читаю японскую поэзию и детективы. Психологию я читаю на работе.

Анна хотела что-то сказать и не нашла что — не потому что нечего было, а потому что это было неожиданно и требовало секунды.

— Японская поэзия и детективы, — повторила она.

— Несочетаемо?

— Очень сочетаемо, — сказала она. — Просто неожиданно.

— Я замечаю, что вас несложно удивить, но вы каждый раз удивляетесь по-настоящему. — Он сказал это без иронии — как наблюдение. — Это приятная черта.

Анна смотрела на него.

— Спасибо, — сказала она. И, сама не зная зачем: — Хорошего вечера, Роман Сергеевич.

— И вам. — Он кивнул. — До следующей недели.

Он пошёл к выходу — спокойным, ровным шагом, не торопясь, как человек, который давно решил, что торопиться незачем. Анна смотрела ему вслед секунду.

Потом пошла в другую сторону — за курткой, за сумкой, домой.

* * *

Даша встретила её у двери — в носках с мишками, с книжкой про динозавров, с вопросом: «Мама, а правда, что тираннозавр не мог быстро бегать?»

— Правда, — сказала Анна, снимая куртку. — Откуда ты знаешь?

— Здесь написано! — Даша потрясла книжкой. — Смотри, вот рисунок. Он маленькие лапки, видишь? Смешной.

— Смешной, — согласилась Анна.

— Мама, ты ела?

— Ела.

— Что?

— Бутерброд.

Даша посмотрела на неё с выражением, которое явно было скопировано с бабушки.

— Это не считается, — сказала она.

Анна засмеялась.

По-настоящему, вдруг, неожиданно для себя.

Даша тоже засмеялась — за компанию, хотя не совсем понимала от чего, — и полезла к ней на руки со своей книжкой про тираннозавров.

Анна обняла её — тёплую, лёгкую, пахнущую детским шампунем и почему-то корицей — и постояла так в прихожей, прислонившись к стене.

— Мама, ты устала?

— Немного.

— Тогда пошли ужинать. Бабушка оставила суп. — Даша сползла вниз, взяла её за руку. — Идём.

— Идём, — сказала Анна.

И пошла.

* * *

Ночью — не в три, раньше, около полуночи — она лежала и смотрела в темноту.

Думала о том, что сказала Николаеву: все шаги маленькие, и это ничего не меняет. О Зинаиде Павловне: у вас есть время, не торопитесь, но и не откладывайте. О Лене с её уставом и пунктом первым: не делать вид, что всё в порядке, когда не в порядке.

О Белоцерковском с его японской поэзией и детективами.

О солнечном луче на краю стола.

О том, как Даша сказала: это не считается — и она засмеялась.

Давно она так не смеялась.

Не громко, не долго. Просто — по-настоящему.

Она лежала в темноте и думала, что, может быть, Зинаида Павловна права. Не в смысле — нужно срочно что-то делать, открывать новые горизонты, находить себя. Не в этом смысле.