Книга Любимая женщина офицера, страница 64 – Ира Орлова

— Ну… пошли тогда в дом. Ужинать будем.

Егор на несколько секунд просто застывает на месте, ошарашенно глядя на меня, словно не верит собственным ушам и боится, что ему это просто послышалось. А потом на его суровом лице вдруг расцветает такая широкая, мальчишеская и абсолютно счастливая улыбка, какой я не видела у него со времен госпиталя.

Она настолько светлая, что у меня самой внутри всё переворачивается и к глазам моментально подступают горячие слезы.

— Правда, Надюш? Ты… ты серьезно? – с надеждой переспрашивает он.

— Правда, правда. Иди уже, пока я не передумала и обратно тебя в твою гостиницу не отправила.

Он мгновенно, в один широкий шаг оказывается вплотную со мной. Бережно, но решительно забирает из моих пальцев тяжелую сумку с продуктами, перекидывая её через свое плечо.

Делает это так естественно и просто, будто так и надо, будто он никогда от меня и не уходил.

И мы неторопливо идем по тропинке к крыльцу.

— Матерь Божья! – разносится по прихожей звенящий голос бабушки, едва мы переступаем порог. – Явился, сокол ясный! Подбитый, но не сломленный!

Егор от этого окрика мгновенно вытягивается по стойке смирно. Плечи распрямляются, подбородок вверх, руки по швам.

Я смотрю на эту картину, и едва не начинаю смеяться в голос. Смеяться сквозь подступающие слезы.

Потому что мой Горин, прошедший огонь и контузии, видевший смерть в упор, сейчас выглядит как нашкодивший курсант. Моя бабушка, Анна Петровна, весом едва ли в пятьдесят килограммов вместе с валенками, единственный человек на этой земле, перед которым этот суровый военный испытывает искренний трепет.

— Здравствуйте, Анна Петровна, – негромко выговаривает он, не смея сдвинуться с места.

— Здрасьте-здрасьте, коли не шутишь, – ворчит она.

Бабушка останавливается посреди комнаты, складывает руки на груди и подозрительно щурится. Её глаза смотрят в упор. Оценивают.

Она сканирует его лицо, задерживается на шраме, переводит взгляд на осунувшиеся щеки и темные круги под глазами.

Проходит долгая, тягучая минута полной тишины, от которой у меня, кажется, перестает биться сердце. Наконец, бабушка неожиданно, весомо кивает головой:

— Ладно. Чего у порога застыл, как памятник? Проходи давай, разувайся. Не май месяц на дворе.

Всё. Выдох.

Главное одобрение в этой жизни получено. Высший суд присяжных в лице одной старухи вынес свой вердикт. Можно жить.

Бабушка, чтобы скрыть собственное волнение и внезапно заблестевшие глаза, моментально начинает суетиться с той поразительной скоростью, на которую способна только она.

Гремит старым эмалированным чайником, с грохотом ставит его на плиту, достает из печи завернутый в чистое полотенце противень с утренними пирогами.

— Ходят тут, пороги обивают, девку мне до слез доводят… – привычно ворчит она, нарезая хлеб размашистыми движениями. – Садись за стол, Егор, в ногах правды нет. И так вон, прозрачный стал, смотреть тошно. Вас там в городах ваших вообще не кормят, что ли? Тьфу, горе луковое…

Она командует, гремит посудой, расставляет кружки, наполняя маленькую кухню привычным шумом домашнего уюта, который так долго казался мне недостижимой сказкой.

А я стою в полумраке прихожей, смотрю, как Егор послушно снимает свои ботинки, как он аккуратно вешает свою куртку рядом с моим пальто. Смотрю на его широкую спину, на этот чуть заметный наклон головы, на то, как слегка улыбается.