Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 117 – Наталья Шапа

Он держал её так, словно знал: ещё чуть сильнее — и она уже не сможет притворяться, что всё под контролем.

Зоря отстранилась первой только потому, что иначе просто задохнулась бы.

Совсем немного. На один вдох. Лоб её почти касался его подбородка. Она дышала быстро.

Сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Яр тоже дышал чуть глубже обычного.

Кузьма на столе издал звук человека, который сейчас либо расплачется, либо напьётся от счастья.

— Я... — начал он шёпотом. — Я просто хочу сказать, что если вам нужно, я могу очень деликатно выйти в сени и потом вернуться уже старым и всё понимающим.

Зоря закрыла глаза. Яр уткнулся лбом ей в висок и тихо, совершенно бессовестно, засмеялся. И от этого смеха, от близости, от ещё живого на губах поцелуя Зоре захотелось то ли тоже рассмеяться, то ли стукнуть обоих.

— Кузьма, — выдохнула она.

— Всё, молчу, — торопливо сказал домовой. — Но вообще-то я был свидетелем исторического события.

В доме было мягко и уютно: уже совсем стемнело, печка потрескивала, лучина горела желтым ровным светом. Вечер после леса тянулся неспешно, никуда не торопя. Кузьма, закончив наедаться пирогом и сладко зевнув, делал вид, что очень занят у водника — а на самом деле изредка бросал на людей хитрые взгляды и прислушивался.

Зоря присела к столу, на котором стояла простая рябиновая настойка в пузатом пузыре, которой осталось от осени чуть больше половины. Яр сел напротив, лицо у него было задумчивое, плечи чуть расслабились только сейчас, когда их наконец оставили вдвоём.

— Будешь? — спросила она, протягивая кружку.

Он медлил, но взял.

— Сегодня — да.

Она себе налила чуть, себе тоже — немного. Настойка ярко пахла травами, осенью, где-то в глубине — медом.

Пару мгновений они молча смотрели, как огонь отбрасывает их тени на стену. Потом Яр поднял кружку:

— Ну?.. За что?

Она улыбнулась краем рта.

— За то, что всё ещё живы. Чтобы это было не напрасно.

Он чуть кивнул — и они выпили. Настойка обожгла горло, растеклась тёплым потоком по груди.

На некоторое время между ними повисла хорошая, спокойная тишина.

Зоря первой нарушила её:

— Ты когда-нибудь думал… что мог бы жить по-другому?

Яр чуть нахмурился.

— До раны?

— До… всего. До реки, до зверя. — Она глотнула ещё.

Он медленно провёл по кружке пальцем.

— Иногда. Чаще — нет. У меня всегда были “дела”, чтобы не думать. Сначала дом. Потом лес. Потом ты.

Она улыбнулась, больше устало, чем с весельем.

— Хорошо звучит. Я вот умею думать о худшем даже когда надо просто жить.

Он присмотрелся к ней.

— Когда это у тебя началось?

— Давно, — пожала плечами Зоря. — С самой первой смерти. Бабка… научила не только травы различать. Она была… страшная, но честная. С ней всегда знала, что любая радость — на время.

Яр медленно поставил кружку.

— А родители?

Зоря выдохнула, глядя на стол.

— Мать… болела. Не говоря, всё делала через силу. Отец ушёл — решил, что ведьмин ребёнок не для него. Мама нас с бабкой выносила, как могла. Я даже, кажется, на неё похожа была — и лицом, и характером.

— И сейчас похожа, — тихо сказал Яр.

Она горько усмехнулась:

— Вот только мертвая она давно. А я всё ещё каждую ночь живу, будто её взгляд давит мне на плечи.

Он хотел было сказать что-то ободряющее, но промолчал: этого не сказали бы вслух для утешения — да и она не простила бы.