Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 138 – Наталья Шапа

Матвей пришёл последним.

Шёл медленно, тяжело, с палкой, но не сворачивал и не прятался, хотя на него уже смотрели с любопытством. Видимо, кто-то успел заметить, что именно его Зоря увела к Марфе, а значит, старик теперь не просто старик, а часть ответа.

Когда все более-менее стихли, староста спросил:

— Ну? Что это? Река? Проклятие? Порча?

— Правда, — сказала Зоря.

На неё уставились с непониманием.

Она обвела взглядом лица. Знакомые. Настороженные. Перепуганные.

Те же самые люди, которые недавно готовы были обвинять, а теперь стояли и ждали спасения.

— Всё, что ползёт сейчас по вашим дворам, — продолжила она, — пришло не только из реки. Река — это дорога. А беда старше. И держится она не на одной мёртвой девке, как вам всем удобно было думать.

В толпе кто-то нервно пробормотал:

— Опять про Марью...

Зоря сразу повернула голову на звук.

— Да, про Марью, — сказала она. — Потому что пока вы будете говорить “опять про Марью”, вместо того чтобы сказать “что мы с ней сделали”, тень и дальше будет жрать ваш скот, а потом доберётся до вас.

Ропот по толпе пробежал мгновенно. Староста вскинул подбородок.

— Что значит “мы сделали”? Она утопилась. Все знают.

— Нет, — спокойно сказала Зоря. — Не знают. И сегодня узнают.

После этих слов стало так тихо, что женщина у дальнего края толпы выронила ведро, и звон железной дужки прозвучал почти неприлично громко.

Матвей шагнул вперёд.

Некоторые ахнули: старик редко выходил на середину схода, а если и выходил, то говорил обычно о погоде, а не так, будто несёт в руках камень, которым сейчас проломит всем привычный мир.

Он долго молчал. Даже слишком долго. Зоря уже хотела начать сама, но потом увидела, как он распрямляет плечи, насколько позволяет возраст, и поняла: нет, это должен сказать он.

— Марью не вода взяла, — произнёс Матвей хрипло, но внятно. — Её в воду столкнули.

Толпа вздрогнула как одно тело. Кто-то сразу выкрикнул:

— Брешешь!

Кто-то охнул. Кто-то перекрестился. Марфа, стоявшая у самого края, только сжала губы.

Матвей не отступил.

— Не брешу. Я видел. Своими глазами. Ночью, у старой ивы, у мельничного омута. Её туда притащили связанную.

Староста побелел.

— Кто?

Матвей закрыл глаза на миг, будто в последний раз давая себе возможность отступить. Потом открыл и сказал:

— Гаврилов старший сын. И его двоюродный брат.

На этот раз людской шум поднялся уже не ропотом, а почти криком.

— Да как же...

— Да не может...

— Так Гаврила ж...

— Помер же...

— Свят-свят...

Староста поднял руки, пытаясь заставить всех замолчать, но это вышло не сразу. Яр тихо сказал Зоре:

— Сейчас сорвутся.

Она ответила одними губами:

— Пусть.

Потом громко добавила:

— Молчать!

Голос у неё был не очень громкий, но в нём прозвучало что-то такое, что люди всё-таки притихли.

Матвей говорил дальше, уже не спотыкаясь:

— До этого над ней надругались. А потом, когда стало видно, что она понесла, решили, видно, что проще от неё избавиться, чем жить с позором. Только позор был не на ней!

Последние слова прозвучали так, что даже у тех, кто хотел возразить, язык будто прилип к нёбу.

Марфа шагнула вперёд.

— Это правда, — сказала она. — Мы тогда все знали, что Гаврила к ней лез. И знали, что она после той осени пришла избитая. Только никто не захотел видеть дальше собственного носа!