Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 151 – Наталья Шапа

Она понимала, что вопрос не про обряд.

Не про реку.

Про всё.

Про ту пустоту, в которой женщина провела слишком много мёртвого времени одна.

И потому ответила не как ведьма.

Как человек.

— Я проведу, — сказала она тихо. — Не дам уйти одной.

За спиной что-то резко втянуло воздух.

Кажется, Яр.

Но она не обернулась.

Марья закрыла глаза.

И тогда тьма под ней рванулась в последний раз.

Не в реку.

Не в сторону пса.

В Зорю.

Через след на руке.

Прямо в открытое слово, в обещание, в ту щель, которую всегда оставляет сострадание.

Боль была такой резкой, что у неё потемнело в глазах.

Она вскрикнула — коротко, зло, почти беззвучно.

Яр всё-таки нарушил круг.

Резко, не думая, одним движением оказался рядом и схватил её за плечи раньше, чем она повалилась лицом в грязь.

— Зоря!

Она слышала его будто издалека.

Слишком далеко.

Тьма шла через руку вверх, в грудь, в горло.

Ей казалось, что сейчас она откроет рот — и из него польётся речная вода.

Но вместе с этим она ощущала и другое:

живое тепло его ладоней,

его дыхание рядом,

землю под коленями,

запах домашнего угля,

горький полынный дым на плаще.

Всё живое.

Всё настоящее.

— Держи меня, — выдохнула она.

— Держу.

— Что бы ни было.

— Держу, — повторил он уже жёстче, как клятву.

И тогда Зоря, почти уже не видя берега, сделала единственное, что оставалось.

Она взяла этот вход в себя.

Не пустила глубже.

Не оттолкнула наружу.

А сомкнула на нём волю так, как смыкают рану, чтобы не дать крови уйти.

И закричала Марье:

— Сейчас!

Марья распахнула глаза.

Пёс в реке остановился напротив неё.

И женщина, которая так долго была дверью, наконец шагнула не назад, к тьме под собой, а вперёд — к свету маленькой домашней свечи, к белому полотну, к хлебу, к углю, к имени, которое ей вернули слишком поздно и всё же не напрасно.

Когда её босая нога коснулась края круга, вся река взвыла.

Вой реки не был похож ни на один звук, который Зоря слышала прежде.

Это был не плеск, не ветер, не человеческий крик и не звериный рык. Скорее так мог бы закричать сам омут, если бы ему вдруг разорвали глубину. В этом вое было всё сразу: ярость, голод, холод, память о чужих смертях и та древняя, безликая злоба, которая живёт не в существах, а в местах, если их слишком долго кормить молчанием.

Люди за спиной не выдержали. Кто-то закричал. Кто-то упал на колени.

Кто-то закрыл лицо руками, будто это могло помочь не видеть.

Но круг не распался.

Староста, бледный как полотно, схватил за плечо ближайшего мужика, который дёрнулся было назад, и рявкнул так, что голос у него сорвался:

— Стоять!

И это простое, хриплое, человеческое “стоять” вдруг оказалось не менее важным, чем все слова Зори. Люди и правда остались. Дрожа, плача, не веря самим себе — но остались. И этим тоже наконец делали то, чего не сделали когда-то.

Марья стояла на краю круга.

Одна её нога уже была на белом полотне, вторая ещё касалась воды. Всё её тело дрожало, как дрожит отражение в реке, когда под ним идёт течение. Лицо менялось каждое мгновение. То проступала молодая женщина с потемневшими от воды волосами и серыми, страшно усталыми глазами. То снова натягивалась мертвая маска с пустым ртом, за которой шевелилась одна только тьма.

Пёс в воде теперь был совсем близко.

Он шёл не спеша, бесшумно, и вокруг его лап расходились широкие круги золотистого света. Вода не смела сомкнуться над ним. Наоборот, она будто расступалась, признавая в нём не врага, а того, кто имеет право ходить там, где остальным нельзя.