Книга Домовой, ведьма и её зверь, страница 22 – Наталья Шапа

Он шёл по улице, стараясь не смотреть по сторонам.

Солнце клонилось к вечеру, под ногами скрипела сухая пыль, у плетней пахло укропом и нагретой древесиной. Всё было как обычно — и именно поэтому особенно невыносимо. Деревня жила своей жизнью, а он в этой жизни вдруг стал тем, о ком судачат.

Из-за угла выскочили двое мальчишек, лет по девять, не больше. Один — рыжий, конопатый, другой — щербатый, в одной порванной лапте.

Они сначала не заметили Мирона, а потом заметили — и, разумеется, не смогли пройти мимо.

— Ой, гляди, — громко сказал рыжий, толкнув друга в бок. — Жених идёт.

Щербатый тут же заржал.

— Которого ведьма отшила?

— Не ведьма, а зверь еёний!

— А-а, точно. Это которого одним глазом — и всё, язык отнялся?

Они уже не просто говорили — они играли на публику, хотя вокруг, как назло, никого почти не было. Для детей этого и не нужно. Им достаточно знать, что их слышат.

Мирон остановился.

— А ну пошли отсюда, — сказал он сквозь зубы.

Рыжий расплылся в улыбке до ушей.

— А то что? Позовёшь своего батюшку?

— Или скажешь Зоряне, чтоб заговорила нас до смерти? — подхватил щербатый.

Мирон шагнул к ним.

Мальчишки тут же прыснули в стороны, как воробьи, но отбежав на безопасное расстояние, рыжий обернулся и крикнул:

— Гляди, не ходи к ведьме! Там чужак ревнивый!

И оба, гогоча, унеслись за угол.

Мирон стоял посреди дороги, чувствуя, как в лице всё горит.

— Поганцы, — выдохнул он.

— Сам виноват.

Голос отца он узнал сразу.

Тот стоял у ворот, подбоченившись, и смотрел на сына без всякой жалости. Высокий, крепкий ещё мужик, с бородой, уже тронутой сединой, в добротной рубахе и с таким взглядом, от которого Мирону даже в детстве не по себе бывало.

Отец медленно сплюнул в пыль и раздражённо цокнул языком.

— Ну и чего стоишь столбом? Полдеревни теперь ржёт.

— Никто не ржёт, — буркнул Мирон, подходя ближе.

Отец посмотрел на него так, что стало ясно: врать сейчас — последнее дело.

— Да неужели? — протянул он. — А мне, значит, почудилось, как у лавки Прохор лыбился? Или как бабы у колодца при моём имени замолкли? Думаешь, я глухой?

Мирон сжал зубы.

— Она сама меня выставила.

— А ты чего полез? — Отец снова цокнул, ещё злее. — Я тебе что говорил? Если баба на тебя не смотрит — не лезь. Тем более эта. У неё и без тебя голова своя.

— Она с этим зверюгой по деревне таскается!

— Ну и таскается, — отрезал отец. — Тебе-то что? Мужиков мало? Пусть хоть с медведем за руку ходит, если ей хочется.

— Батя!

— Что — батя? — Он шагнул ближе и понизил голос. — Ты не маленький уже, Мирон. А повёл себя, как дурак. При людях. При ней. При нём. Думаешь, красиво вышло?

Мирон отвернулся.

Красиво не вышло. Это он и сам знал.

Отец выдохнул через нос.

— И ладно бы просто получил отказ. С кем не бывает. Так нет — ты ещё устроил всё так, будто тебя от миски отогнали. Срам.

Слово ударило больнее, чем хотелось бы.

Мирон резко обернулся.

— Да что вы все на него смотрите, будто он бог весть кто? Он же никто. Пришлый. Грязный. Дикий. Ясно же, что он при ней только потому, что она его на слове держит!

Отец прищурился.

— А вот это тебя особенно жжёт, да?

Мирон промолчал.

— Что она его держит, а тебя — нет?

— Батя, не надо.

— А я всё-таки скажу. — Отец опёрся плечом о ворота. — Ты злишься не на него. Ты злишься, что она тебя не выбрала. И чем раньше это поймёшь, тем меньше глупостей натворишь.