Книга Развод. Отринутая истинная генерала-дракона, страница 17 – Мила Зайн

Но я останавливаю себя.

Командор Дрейк, моя правая рука, тоже поддержал решение Императора и с тяжелым сердцем произнес: «Наш долг подчиниться, чтобы сохранить единство».

Ледяной голос Магистра Люциуса до сих пор стоит в ушах: «Скорбь по одной женщине ничто по сравнению с гибелью мира».

Они все правы.

И от их правоты меня тошнит.

Мое горе — роскошь. Моя вина — слабость.

Но я не могу просто страдать. Я — генерал. И я не верю в случайности.

Я уже отдал приказ Дрейку. Тайно. Начать расследование саботажа на ритуале. А сам затребовал у Люциуса все древние записи о «Камнях-Инверторах».

Старый маг заперся в Запретной библиотеке и почти не выходит оттуда. Вчера я нашел его спящим прямо на полуистлевшем фолианте. «Трансформация Огня через жертву души», — гласил заголовок. Что бы это ни значило.

Лорд Кейран, эта скользкая змея, уже успел инициировать в Совете расследование против меня, обвинив в хладнокровном убийстве бывшей жены.

Политическая игра началась, и я — ее главная фигура.

Я иду по ночным коридорам. Бесшумно, как тень. Каждый шаг отдается гулким эхом в моей пустой душе. Каждая колонна, каждый гобелен на стене — все напоминает о ней. Вот здесь она смеялась, вот здесь мы целовались, прячась от фрейлин.

Впереди, в дальнем крыле замка, я замечаю тонкую полоску света из-под приоткрытой двери.

Покои моей матери. Покойной Императрицы. Туда не входил никто, кроме отца, с самого дня ее смерти.

Я подхожу ближе, ведомый любопытством, которое сильнее скорби.

Сквозь щель пробивается свет от единственной свечи. И я замираю.

Я вижу в покоях своего отца.

Император Аргос Аматерас, чей голос рушит судьбы, стоит спиной ко мне, и его могучие плечи сгорблены. Сейчас он не похож на тирана, скорее на ледяное изваяние. Просто старик, раздавленный горем.

Отец стоит перед портретом матери и сжимает в руке крошечную деревянную игрушку — дракончика, которого я вырезал для своего старшего брата за день до его гибели.

После смерти Айлин Великая Печать ответила мощнейшим магическим толчком. Я почувствовал его даже на площади, сквозь рев пламени. Удар пришелся по тронному залу, и, как доложил Дрейк, стены там покрылись сетью трещин.

Император, должно быть, ощутил это куда сильнее.

— Печать ослабла после ее смерти, Серафина, — шепчет Император портрету, и его голос дрожит. — Я думал, это спасет нас… но, кажется, я лишь приблизил конец.

В этот миг вся моя ярость, вся ненависть к нему испаряется, оставляя лишь горький пепел сочувствия.

Он не чудовище. Он такой же пленник, как и я. Сломленный, отчаявшийся, совершающий одну ошибку за другой в панической попытке спасти то, что уже почти мертво.

Говорить с ним бессмысленно. Обвинять его, все равно что бить утопающего.

Я не вхожу. Вся моя боль, вся ярость, которая искала выхода, теперь поворачивается внутрь, сжирая меня. Она требует цели.

Я разворачиваюсь. Мои шаги тверды и беззвучны.

Я иду к ведьме, которая носит моего ребенка.

К Лиран. Надо поговорить.

Она прячется в своих покоях уже несколько дней, изображая скорбь по моей погибшей жене. Но я нутром чувтсвую, что что-то не так.

Она первая, кто должен радоваться случайной казни. Лицемерная, двуликая тварь, играющая на чувствах моего отца Императора.

Если бы только я не изменил своей жене…