Книга Развод. Отринутая истинная генерала-дракона, страница 93 – Мила Зайн

Кости хрустят, перестраиваясь. Чешуя втягивается в кожу, оставляя после себя боль и жжение. Я стою перед Фенрисом. Голый по пояс, в крови, в копоти, с руками, которые всё ещё помнят форму драконьих когтей.

— Ты болен, — мой голос хрипит. — Ты болен, и мне жаль тебя.

— Жаль? — Фенрис вскидывает голову, и его глаза сияют. — Ты не понимаешь. Она держит в руках будущее. Не просто ваше дитя, а мессию. Того, о ком я буду молиться. Того, ради кого я построю храм. Того, кто…

— Заткнись.

Я надвигаюсь на Фенриса, но он не отступает, смотрит на меня с обожанием, которое тошнотворнее любой ненависти.

— Ты не прикоснёшься к нему, — говорю я. — Ты не увидишь его. Ты не произнесёшь его имя. Ты исчезнешь, и твой культ исчезнет вместе с тобой.

— Мой культ? — он смеётся. — Это не мой культ, генерал. Это Его культ. И он будет расти. Через год. Через десять. Через сто лет. Я найду способ. Я вернусь. Я приведу тысячи. Этот ребёнок — мой бог.

Я бью его.

Мне не нужна для этого магия.

Просто разбиваю ему челюсть кулаком.

Фенрис отлетает к стене, сползает по ней, но продолжает улыбаться разбитыми губами. Кровь течёт по подбородку, а он всё шепчет:

— Новое Откровение… Новое…

Я поднимаю его за шкирку, как щенка. Он лёгкий, почти невесомый. Его тело — оболочка для безумия, заполнившего каждую клетку.

Я смотрю в его глаза и вижу там бездну слепой Веры. Самую страшную силу в мире.

— Ты уйдёшь отсюда живым, — тихо говорю я, чтобы слышал только он. — Не потому, что я милосерден. Потому, что моя жена попросила. Потому, что мой сын не должен расти с тенью мученика над колыбелью. Но если ты ещё раз появишься в пределах моей досягаемости, я забуду о милосердии. Я просто разорву тебя на куски, и плевать, сколько новых фанатиков ты породишь.

Я отшвыриваю Фенриса к дверному проёму. Он падает, поднимается на четвереньки, и на его лице читается экстаз, боль и безумие.

Я закрываю за ним дверь. Вернее, то, что от неё осталось. Заслоняю проём уцелевшей створкой, приваливаю камнем, вырванным мной из кладки, чтобы не шаталась.

И только потом поворачиваюсь.

Айлин сидит на ложе. Бледная, с чёрными кругами под глазами, с волосами, прилипшими к мокрому лбу. Она держит сына на руках. И смотрит на меня.

Её глаза светятся гордостью и любовью. В них невысказанный вопрос: «Что теперь?»

Я опускаюсь на колени перед ложем. Кладу голову на её колени — туда, где лежит наш сын. Закрываю глаза.

Дракон внутри меня наконец затихает.

— Фенрис не остановится, любимая, — говорю я, и голос мой звучит глухо, устало, но твёрдо. — Его культ не остановится. Они будут приходить. Они будут пытаться забрать его. Но… я никому его не отдам. Ни Фенрису. Ни Хаосу. Ни богам. Это мой сын. Наш сын. И я буду защищать его до последнего вздоха.

Ацлин молчит. Потом её тёплая, пахнущая молоком и магией ладонь ложится на мою щёку.

— Я знаю, — говорит она. И улыбается.

Утро после битвы пахнет кровью и надеждой. Странное, дикое сочетание, которое, кажется, только я и могу понять до конца.

Я сижу в кресле у окна, прижимая к груди нашего сына. Маленькое, теплое существо, завернутое в золотой шелк. Он спит, набираясь сил после первой в своей жизни битвы, а я не могу оторвать от него взгляд.

Его кожа переливается в первых лучах солнца — золотисто-медовый оттенок, как у Рагнара, когда тот счастлив. Но под этим теплом струится мягкая, бархатистая тень, почти незаметная, если не всматриваться.