Книга Обучение магии, страница 70 – Любовь Фомина

— Кристиан, — произношу я нежно и чересчур ласково, — я не собака.

— Ты хуже. — Ворчит он, но уже более спокойно.

— Твой ночной кошмар, что растаял по утру, — продолжаю я напевать песни, которые сами собой лезут в голову в качестве подходящих ответов на реплики мужчины.

Слышится резкий хлопок, хруст, шаги… Мужская рука крепко закрывает мой рот. Я начинаю мычать, но продолжать свой концерт. Песня «тридцать три коровы» оказывается больше похожа на нечто овечье, но меня это не останавливает. Тогда мужчина убирает руку с моего рта. Вместо этого он начинает использовать обе своих руки, которыми хватает меня за плечи и сильно трясёт. Из-за того, что я сижу, а не лежу, тряска выходит более интенсивной, чем могла бы быть. Но и это не преграда для творчества!

— Я не-е-е мо-о-о-оре-е-е-е, ме-е-еня-я-я-я не-е во-о-о-лну-у-у-е-е-ет, — напеваю я, но получается ещё более музыкально, чем предыдущие композиции. Буквы то и дело скачут по нотной тетради, яркими вспышками представляемой у меня в голове. Я прям-таки вижу, как нотка перебегает с линии на линию, а потом отряхивается, машет мне на прощание хвостиком и прыгает вниз, не выдерживая накала эмоций. Становится слишком смешно, чтобы я держала это в себе. Я решаю поделиться своим смехом с куратором. И вся комната наполняется моим изысканным «ха-ха», которое больше напоминает потуги животного, получившегося от скрещивания лошади с чайкой. Ну вот… Теперь в голове возникает новая картина. Ещё интереснее предыдущей. Икающее ржание усиливается, а меня всю трясёт изнутри от наслаждения просто так смеяться.

— Я тебе язык вырву! Отрежу и засуну в задницу, — звучит зловещий шепот у меня в ухе. Но сейчас меня ничто уже не напугает. Я сама, кого хочешь, своим поведением напугаю.

Не в силах сдерживать конвульсии, идущие от самого сердца, я полностью расслабляюсь и размякаю в руках куратора, отчего его старания растрясти меня оказываются напрасны. Тогда я чувствую, как начинаю стремительно падать вниз. Голова касается кровати, а что-то тяжёлое припирает меня. Подняться не удаётся, но я и не особо стремлюсь к этому. Куратор беспомощно и слишком удивленно наблюдает за мной, схватив руками мои запястья и прижав их к кровати.

— Страшно? — Продолжая ухахатываться, пытаюсь произнести я. Выходит только с третьей попытки. — Бу! — И вновь из меня выливается звонкое «ик-ахаха-ик», начинает в груди закипать чайник, перекрывающий доступ к кислороду, а вместе с ним и к звонкому смеху.

— Да ты больная… — Приходит неожиданное осознание куратору. — … на всю голову.

А я продолжаю смеяться. Уже на над ним, без каких-либо образов. Эмоция идёт по накатанному, словно я с горки на картонке съезжаю. Мне весело без каких-либо на то причин. Постепенно смех останавливается, а куратор вздыхает с облегчением. Усталость от проявленных чувств так сильно накатывает, что глаза тут же закрываются, и я проваливаюсь в сон.

Утром я открываю глаза, но никого в комнате не вижу. Кровать куратора чуть ли не наизнанку вывернута, а его самого нет. Солнце уже ярко светит, бьётся крепкими уверенными лучами в окно, а я лениво встаю с кровати. Странно, что никто не разбудил. Может, куратор решил избавиться ещё от одной девушки в своей команде? Я уж было начинаю радоваться тому, что придумала сама, как мужчина входит в комнату.