Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 103 – Ри Даль

— Я слушаю, Фёдор Михайлович.

— Я… я еду за границу. В Баден-Баден. На воды. Доктора давно велят. Михаил Михайлович, который и сам, видите ли, неважно нынче, говорит — поезжай, Фёдя, поезжай, нельзя же тебе после такого срыва на сухом. Деньги — деньги, по милости вашей, у меня есть. И я… я хочу… я… Наденька, поезжайте со мной.

— Куда?

— В Баден-Баден.

Я молчала.

— Я понимаю, — заговорил он быстрее, не давая мне опомниться, — я понимаю, что вы мне ещё не сказали ответа. Я понимаю, что вы у меня и срок просили. Я и не тороплю. Не торопю, ни одного шажочка не торопю. Я и за границей вас торопить не буду. Поезжайте просто так. Просто рядом. Не как невеста. А как друг. Как та, кому я обязан. Как та, для кого я там буду на руках носить, всё ведь сделаю, всё, чего ни пожелаете. Хотите вод — будем пить воды. Хотите гулять — будем гулять. Хотите быть одной — буду не показываться. Я ничего, ничего от вас не потребую взамен, Наденька. Ничего. Я только хочу, чтобы вы были рядом. Этим вы продлите мне жизнь. Этим вы — пожалейте меня, голубушка, — этим вы облегчите мне ту тяжесть, какая на мне сейчас лежит.

Он замолчал.

И я почувствовала, как у меня в груди, посреди ещё не остывшего, ещё не утрамбовавшегося счастья, медленно, твёрдо, как тяжёлый ключ входит в замок, происходит понимание.

Мне с ним не по пути.

Не потому, что я его не люблю. Не потому, что не верю в его любовь. Я в неё верю — гораздо, может быть, больше, нежели сам он. И не потому, что я боюсь Полининых правд. Полинины правды — пусть остаются Полининой жизнью.

А моя жизнь — здесь. На этой земле. На этой её холодной, тяжёлой, неблагодарной русской земле, на которой женщин-врачей пока что нет вовсе, и на которой я должна — не за себя, за всех тех, что после меня пойдут, — стоять и держать.

А он — ему сейчас нужны воды в Баден-Бадене, нужно отдохнуть, нужно прийти в себя, нужна та праздная, лёгкая жизнь, которой я с ним прожить не могу. И не должна. Каждый из нас сейчас должен ехать своею дорогою. И его дорога — в Баден-Баден. А моя — в первую же больницу, в первую же палату, куда меня, наконец-то, пустят.

И ничего тут другого. И никаких других «правильно» и «неправильно». Это просто так есть.

— Фёдор Михайлович, — выговорила тихо. — Я не поеду.

— Что?

— Я не поеду в Баден-Баден, — повторила твёрдо. — И, позвольте, здесь же отвечу на тот ваш другой вопрос: я и за вас замуж не пойду.

Он молчал. У него сделалось серым лицо.

— Я думаю, — продолжала я, не глядя на него, потому что глядеть мне на него в эту минуту было нельзя, — Фёдор Михайлович, что нам с вами в этом самом месте надо расстаться. Боюсь, что — навсегда. Пути наши с вами далее расходятся. Я благодарна вам бесконечно. Я… я люблю вас, я не таюсь, нет смысла таиться — но не той любовью, с какой идут под венец. А такой, с какою расстаются. С благодарностью. И, главное, своевременно.

Я подняла глаза.

— Это, — выговорила я, — для нас обоих.

Он стоял передо мной — белый, точно меловой, — и какое-то время молчал, и моргал, и приоткрытым ртом дышал, как дышит человек, у которого вдруг разом отняли воздух.

— Наденька, — произнёс он наконец, — да вы что? Наденька. Да вы… да вы что же это? Зачем? За что вы меня так? Чем я перед вами провинился? Скажите. Скажите мне. Я ведь… я ведь чего хотите сделаю. Я ведь чего хотите!