Книга Врачебные хлопоты сударыни-попаданки, страница 100 – Ри Даль

Я уже понимала: одно дело — что я думаю. Совсем другое дело — что говорю в зале с зелёным сукном и восьмью пожилыми мужчинами в вицмундирах. Это разные виды речи. Это разные виды правды. Им нужна была их правда. И я ею вооружилась.

И ещё я сделала то, чего сама от себя за всё это время не ждала. Села. Открыла чернильницу. Написала ему.

«Фёдор Михайлович, — писала я. — Простите меня за долгое молчание. Не браните: я того не заслуживаю. Известите меня, как ваше здоровье. У меня же сообщить вам две новости. Первая — через неделю и три дня я снова выхожу к совету. Вторая — что у меня всё ещё нет вам ответа на ваш ко мне известный вопрос. Прошу о терпении. На сей раз — недолго. Н.»

Назавтра, к полудню, мне принесли в ответ:

«Голубушка моя!.. — писал он, и я узнала тот же его прыгающий почерк, какой узнала бы из тысячи. — Я плакал, когда мне ваша записка дошла. Не от обиды — нет, от радости, ей-богу. От той самой радости, какая бывает у человека, которому возвратили хотькраешекот того, что он считал у себя отнятым навеки. А я ведьтолько знать хотел, что вы живы, что вы здоровы, что вы где-то рядом. И вот вы написали — и я уже самый счастливый человек в Петербурге. Молюсь за вас. Я буду молиться за вас все десять, все одиннадцать ваших дней. Каждое утро, как встану, — три раза. Каждый вечер, как лягу, — три раза. Что бы и кто бы ни ответил вам, я-то знаю, кого они слушают. Они слушают вас. А я знаю, какая вы. Бог вам поможет. Я в этом не сомневаюсь. Ваш — никаких других слов теперь не приставлю — Ф. Д.»

Я прочитала это письмо два раза.

И продолжила готовиться.

* * *

Назначенный день настал.

Я приехала в совет за двадцать минут до объявленного часа. На моё счастье, день выдался не такой, как тогда, — не мокрый, не серый, не петербургский в самом худшем смысле этого слова, — а ясный, по-настоящему весенний.

Зал был тот же. Длинный стол под зелёным сукном. Портреты на стене. Один-единственный стул, обращённый к столу, для соискательницы. Кафедра.

А вот лица за столом — лица переменились.

Здекауэр сидел всё там же, на председательском месте и, увидев меня, чуть наклонил голову в знак моей приметы — без любезности, но и без холода. Уже хорошо.

Краснолицый, в чине статского советника, державший меня тогда дольше всех на пневмонии и на флеботомии, — отсутствовал. На его месте сидел кто-то другой — пожилой, тощий, в очках, с тонкими губами, человек чрезвычайно учёного вида.

Тот, что был в орденах, который вытащил из меня Земмельвейса, — тоже отсутствовал. Слава Богу, не было его. На его месте сидел невысокий, плотного сложения господин лет тридцати пяти, без бакенбард, гладко выбритый, с быстрыми, чёрными, не лишёнными определённого огня глазами. Я узнала его сразу — без всякой подсказки. Боткин. Сергей Петрович Боткин.

Я вдруг почувствовала, как у меня от напряжения отпустило плечи, и я смогла нормально вдохнуть. Не оттого, что рассчитывала на его особое заступничество, а просто потому, что в этом длинном пожилом ряду наконец-то появился один человек, который, по моим понятиям, знал предмет не понаслышке, а так, как знают только настоящие практики.

— Госпожа Суслова, — выговорил Здекауэр, и в голосе его уже не было прежней песочной шуршащести, а было что-то нейтральное, деловое. — Прошу.